beatus

      Наверное, я схожу с ума окончательно. На часах два часа ночи, а я пишу кривые строчки в блокноте. О тебе. Каждая страница — моя боль и болезнь, написанная кровавыми желаниями по твоему имени. Чон Хосок. Я не буду представляться, в последний раз писал дневник в далеком детстве. Это все неважно. Я пытаюсь отстрочить переход к своей проблеме, к моему сумасшествию, к моей фобии и фетишу. К моему счастью и горю в каждом мгновении с тобой. Я умираю.       Мое решение посвятить тебе каждую страницу этого дневника (блокнота с рифмами на первых двадцати страницах) похоже на самоубийство. На каждой последующей странице — только ты.

***

Страница 1. Твой смех       Звонкий, мелодичный, не тот дурацкий хохот, выбешивающий мои ушные перепонки до состоянии агонии и истерики. Нет. Домашний смех и уютная улыбка, когда вечером за столом мы лениво перекидываемся словами и шутками. Тот самый смех, вызывающий у меня мурашки по телу, скапливающиеся в паху и груди одновременно. Это безумие, и я сжимаю пальцы под столом, чтобы не выдать свой судорожный вздох. Ты обожаешь убирать челку, улыбаясь, и расслабленно выдыхать, устраиваясь на полу. А я сто раз еще перематываю, как звучит твой голос на веселых нотках. Перебираю по струнам, звучаниям, прикрывая глаза, делая вид, что работаю. Нет, мои руки лежат на тетради, а я по нотам черчу твой голос. Невозможный. Непередаваемый. Чертов Хосок.       Я давно забил на то, что у нас не бывает отдыха. Каждый день состоит из обыденности, ставшей нашей жизнью во всех проявлениях. Мы — муравьи без отдыха, обеспечивающие другим эстетику. Из собственных слез, пота и старания собирающие по крупицам чужое ушное наслаждение. Я не ревную тебя к тому же Чимину — мелкому, но милому созданию, способного смущаться от одной неприкрытой цензурой фразы. К Тэхену — королеве драмы, личной дивы и инопланетному гениальному ебантяю. Я не ревную. Но я хочу, чтобы этот смех я слышал рядом с собой, пока крепкие зубы оттягивают сережку на моем ухе. Не своди меня с ума, Чон Хосок. Я не вечный, не железный. Я самая хрупкая внутренняя гладь, припорошенная снегом для уверенности, что меня не сломают сразу.       Ты представляешь, как я желаю тебя? Как жду те моменты, когда ты записываешься, внимаю голосу и, конечно, шуткам, вызывающим у меня желание улыбнуться нежнее. А это не нужно. Я постоянно должен делать вид, что в моей душе царит ледяной холод, даже если там отчетливое желание быть одержимым тобой. Ты смеешься сейчас за стенкой, смотря передачу, а я молюсь на наушники Сокджина, что выбивает ритм ногой, и облокачиваюсь об стенку, сидя на кровати, чтобы слышать. Впитывать и делать вид, что сплю. Я в плену звуков, навечно закован, испорчен, оставленный без ответа. Царапающий пространство в попытках докричаться и моментально заткнуть. Странно, да? Я слышу тебя, забираю каждый звук, но в то же время изо всех сил молчу, чтобы не выдать. Только в минуты нервного потрясения позволяя себе называть тебя вслух «Соксок». Мне кажется, что я спиной чувствую тебя, прижавшегося с той стороны, сжимающего покрывало в руках и показывающего пальцами на экран, убирающего челку и улыбающегося самой шикарной улыбкой в этом мире. Улыбка, преисполненная надежды. Надежда, преисполненная моей болью и счастьем одновременно.       Знаешь, я уже даже по вздоху могу различить тебя, по силуэту в темноте. Только по тихому смеху я смог бы найти тебя в лабиринте. Меня не запутать, не заставить закрыть глаза, чтобы не смотреть. Но отвести — да. Потому что я не хочу проблем для тебя, собирая их все для единственного меня. Без остатка. Как ты забираешь себе всего меня. Эгоизм с двух сторон. Звонкий смех по ту сторону стены. За деревянной дверью, через пять остальных тел. Единственный смех, который я не могу повторить с помощью компьютера, но постоянно пытаюсь, незаметно вплетая его в каждую песню.

***

2. Ямочки       Обыкновенное желание видеть их как можно чаще. Делающее тебя слишком милым, невинным, белоснежного цвета. Моим личным ангелом с родинкой возле губы, улыбающегося глазами не хуже. Я могу различить сотни твоих ужимок, в которых проявляются ямочки, называемые кем-то дефектами кожи. Идиоты. Провести подушечками пальцев, ныряя в углубления, вызывая еще большую улыбку, касаясь уголков губ. Знаешь, сколько желания во мне просто их поцеловать? Коснуться губами, чтобы чувствовать обыкновенное счастье в груди, и возможность провести по руке, сжимая пальцы. Подтверждая, что только мой. Очень свойственное мне качество, кстати.       Я люблю, когда мы обедаем вместе, а еще лучше — редкие моменты завтрака. Ты и я. Я еще не ложился, а ты уже встал. Чашка кофе на голодный желудок, мои сонные глаза, тяжелый вздох, быстрый взгляд, и вот передо мной ты. С этими ямочками, широкой улыбкой и необходимой мне заботой в голосе. Нечто похожее на «Снова будешь спать, где попадется?». Я и не сплю по причине того, что ты мне снишься. Не сказать бы это как-то вслух. Хосок, ты не представляешь, как мои руки часто тянутся к твоему лицу, желая очертить профиль, зарыться в волосы, выдохнуть от удовольствия и целовать в каждую щеку. В каждую ямочку, щекотать специально, вызывая снова и снова прекрасный вид. Это чертова запретная магия, которая тебе открыта и доступна. Заставляющая выть от тупого желания обладать и никому не отдавать. Я уже не говорю о том, как я сдерживаюсь, чтобы не ударить по рукам всех тех, кто имеет дерзость тискать тебя и особенно касаться щек. Не плечи и шея — интимные места. Твои щеки и ямочки — ценнейший дар, дающий право вести дальше легкими поцелуями, заставляя запрокидывать голову, открывая острый кадык. Еще немного, и вспорет тонкую чувствительную кожу. А как все начинается, хах, с невинности ямочек у щек.       Знаешь, почему они еще мне нравятся? Возможность быстро коснуться уголков губ. Для меня подобные мелочи — сокровища. Я люблю поцелуи, да, не отрицаю, желание кусать и исследовать во мне сильное и неутолимое. Но я с не меньшим удовольствием хочу попробовать детали, мелочи. Разобрать и собрать тебя по шурупчикам, поддерживающим конструкциям. А одними из таких и есть уголки губ. Это было бы так: я приближаюсь к твоему лицу, касаясь сначала ямочки, совсем легко, нежно, выдыхая горячим, чтобы чувствовалась интимность. Необходимая пауза, легко прикусывая кожу, вызывая судорожный вздох. А после мелкие поцелуи, необходимые шаги к уголку губ, заставляя податься вперед, прижиматься, позволяя рукой вести по талии, нажимая на поясницу. У тебя необычайно чувствительное тело. Необычайно красивая улыбка. Интимный уголок губ с необходимостью начать именно с углублений на коже, чтобы стало еще более личным. Заставляя желать продолжения, приоткрывать губы в немой просьбе. Языком по нижней, чтобы дойти до другого уголка, снова до ямочки. Путешествия до центра земли и обратно. Для меня же — путешествие по личной Галактике, смертельный узел, каждодневный голод. Но утром все заканчивается приходом сонного менеджера, смотрящего на меня с немым осуждением, на которое мне откровенно плевать. Мы не маленькие, можем что-то решать сами. Кроме как заставить себя нарушить пространство, чтобы сжать пальцами подбородок, наконец утоляя дикий голод. Тот, что увеличивается с каждым днем, с каждым таким утром, с каждым моим взглядом и твоей невинной и широкой улыбкой. Чертов Хосок. Чертов дневник. Чертов я. Самые любимые ямочки. Лав стори в одно кольцо.

***

3. Пальцы/руки       Твои пальцы: тонкие, изящные, совершенные. Я смотрю в твои глаза, ведя по ним своими руками, поглаживая и массируя. Улавливаю удивление, но спокойствие. Странно, что ты совершенно не ощущаешь опасности рядом со мной. А ведь я всегда считал, что люди улавливают нечто подобное. Наверное, я скрываюсь очень хорошо. Твои руки — искусство. Кожа, обрамляющая и защищающая тонкие синие венки, покрывающая тонким шлейфом узоры твоего тела, путеводные океаны жизни, из которых состоишь весь ты. Я вожу по твоим рукам изучающе, а ты позволяешь. Я до сих пор помню удивление в твоих глазах, когда я решился на просьбу. Сел рядом и начал изучать твои удивительные руки. Я игнорирую твой внимательный и смущенный взгляд, улыбку на красивых губах, весь поглощен твоими пальцами, аккуратными ноготками, фалангами, выступающими венами. Осторожно нажимаю на суставы, наверное, это мое желание — быть частью тела, незаменимой частью, без которой тебе было бы хотя бы неудобно. Подсознательное, неспокойное, внутреннее. Я смотрю тебе в темные глаза, выдыхая, и продолжаю гладить, вести по венам, переходя к запястью, где кожа еще чувствительней, нежнее, открытая и беззащитная. Одно движение, и твою руку можно сломать, услышать хруст костей и зажмуриться от крика. Не подумай, у меня нет идей причинять тебе боль, я всего лишь знаю, что такое возможно. Потому что для меня ты — нежнейшее создание, которое я хочу защищать так же, как и безбожно обладать. Господь говорит о том, что каждый свободен в своем праве и выборе. Новое общество выступает за принятие новых догмат, которые позволят людям быть наконец людьми. Я выступаю за то, что в один момент человека хочется забрать без остатка. Не позволять ему уходить, насыщаясь, как последняя мразь и эгоист. Таких как я лечат, и это, пожалуй, я тоже бы принял без сожалений. Напиться нектара и умереть счастливым. Моя единственная надежда на спасение. Я говорю это внутри, проговариваю, пока продолжаю гладить нежные и чувственные руки, массажируя и надавливая на запястья, управляя ладошкой. А ты молчишь и только улыбаешься. Пожимаешь плечами на немой вопрос Сокджина. Не замечаю больше ничего.       Я самовольно отодвигаю ящик тумбочки и достаю твои браслеты, пока ты все так же молчаливо наблюдаешь. Черный в камушках идеально подходит к твоей коже. Застегиваю под внимательным взглядом, провожу легкими касаниями, подушечками пальцев по твоим рукам, заставляя браслет массажировать, надавливать, оставлять следы. Я хотел бы тебе сказать, что ты единственный в группе для меня символизируешь невинность и девственность. Не в плане тупого юмора, я про высшее понятие чистоты. То, что мы постепенно теряем, то, что когда-то попробуем вернуть. Кожа, вены, суставы, фаланги, изгибы, плавность движений, аристократизм и нежные, но сильные касания — это все символизирует наличие в тебе святого, это все мне хочется погладить и ласкать. Ты не поймешь, если я коснусь губами твоих пальцев, покрывая каждый нежным поцелуем, прикрывая глаза, предчувствуя внутри сжавшийся от удовольствия теплый комок. Эстетика. Чувственность. Религия. Фетишизм. Твои руки. Твои пальцы. Позволь себя любить.       Я отпускаю тогда, когда пальцы начинают мелко дрожать, мне сложно поднимать взгляд и знать, что в твоих глазах немой вопрос и жажда объяснений. Правда не могу. Поэтому стараюсь как можно быстрее снять браслет, но ты останавливаешь. Прижимаешь мою руку к своей и все так же пытаешь взглядом, заставляя дышать чаще. «Все хорошо, хен?». Оставь мне моих демонов, Хосок. Оставь мне возможность умирать в одиночестве вместе с третьей страницей дневника. Это далеко не последняя проклятая страница. Надежда на то, что твоя безгрешная душа никогда не возьмет его в свои изящные руки. Последний раз оглаживаю приятные на ощупь ноготки и руки без зазубринок и неприятных заусенцев. Мне остается только уйти, чтобы не представлять, как ты нежно можешь вести этими пальцами по моей коже, очерчивая и изучая. Наверное, так я тоже бы предпочел умереть. Закрыть глаза с ощущением, как по моему лицу скользят твои касания, пару судорожных вдохов, бешеный стук сердца и постепенное затухание без возможности проснуться от сладкого плена.       Прошло три часа, и, знаешь, я до сих пор лежу на кровати, но смотрю на свои руки, которые сохранили ощущения бархата от твоей кожи. Целую собственные пальцы, надеясь, что где-то за стенкой ты почувствуешь горячее от моих поцелуев на божественных руках. Очерчу языком фаланги, чтобы где-то ты выронил кружку от мурашек по коже, собирающихся в паху и заставляющих судорожно вздыхать. Начну посасывать, чтобы когда-нибудь, в какой-то из реальностей и плоскостей галактик, я смотрел бы на тебя, улавливая желание и любовь в глазах, покусывая твои пальцы во рту и вылизывая, доставляя удовольствие и наслаждение. То, что мне недоступно в этой жизни, считаясь отвратительным между людьми одного пола. Мне плохо и невыносимо. Я сжимаю подушку, дописывая последние строки и ставя точку на сегодня. Надеюсь, что сегодня ты мне приснишься.

***

4. Глаза       Вот и наступила самая сложная и самая интересная страница моего блокнота. Твои глаза, это вызывает судорожный и тяжелый вздох. Просто потому что в них я влюблен сильнее всего. Ты разделен по зонам, хотя и особенно любим цельным. Но они, знаешь, глубокие, скрывающие в себе всех демонов и ангелов разом. Я попытаюсь быть поэтичным, но на самом деле, я желаю смотреть в них как можно чаще, тонуть и драть горло в попытках сказать последние слова, посвященные тебе же. Они — кошачьи. Не знаю, почему мне приходят именно такие ассоциации, но не могу отделаться от этого. Мне бы провести пальцами по векам, заставляя прикрыть полностью, наслаждаясь мимолетной властью и собственным безумием. Болезнью. Как говорил какой-то умный доктор — «глупостью». Я его и имени особо не помню, а твои глаза с легкостью и до деталей могу воспроизвести в голове. До практически незаметных морщинок, складок и длинных ресниц. Вот и сейчас они перед моими глазами, заставляя замереть и втянуть воздух сквозь зубы от желания. Я влюбляюсь не в тело, не в физическую оболочку, нет, в глаза. В самый искренний взгляд, когда не нужно камер и вспышек. Это те самые взгляды, когда уставший, задумчивый, проклинающий собственную жизнь и выбор. То безумное и болезненное, истекающее внутри гноем и печалью, передающее прямой трансляцией в глаза. Делающих людей людьми. Делающих тебя тобой, мой Чон Хосок.       Я влюбился в тот самый проклятый момент, когда ты появился. Вселяющий надежду, вливающий нектар хорошего настроения в глотку без спросу. Но серьезно полюбил, когда увидел тебя печального, смазывающего коленки мазью, стискивающего зубы и смотрящего с надеждой. Понимаешь разницу? Не дающий, а молящий подарить ее тебе. И я с радостью, правда. Отобрал тогда мазь и сам занимался твоими ногами, впервые попробовав твою кожу на ощупь, понимая, как сильно я проебался и что пути назад совершенно точно нет. Три года прошло, а я не жалею и не вылечился от своей глупости. Да особо и не стремлюсь, только проклинаю себя каждый день. Малая цена за возможность снова сходить с ума, ловя те самые взгляды в сокровенные мгновения. Как дракон, таскающий монетки в свою сокровищницу, чтобы под светом ослепляющих ламп и прожекторов вспоминать тебя. Чтобы ночами видеть тебя обнаженного рядом с собой. Конечно же, в своей фантазии, но у которой те самые, необычайно глубокие и задумчивые глаза. Наполненные болезнью до самых краев, а тело сохраняет ту самую надежду. Противоречив, как и все в этом мире. Как и мое желание любить и отчаянно ненавидеть, чтобы вылечиться. Но ведь меня уже не спасти, да? Хах, не жду ответ, знаю его сам. Четвертая страница из двенадцати, Хосок. Двенадцать ступеней в самый ад, и я иду с удовольствием, не замечая, как ласкают мое лицо огненные крылья ада. Ведь у меня твои глаза с ресницами перед взглядом, и я чувствую, как периодически замирает сердце от болезненного сжатия. Это желание видеть сейчас же, в данную секунду, которое неосуществимо. Сейчас ты спокойно спишь, скрывая бездонный мир под веками, погрузив своих небесных китов в плен Морфея. А я едва не падаю с ног, добираясь до кровати и пряча дневник под подушку, чтобы утром запихнуть в сумку. Не повторюсь больше ни разу… Я люблю тебя, Чон Хосок. Запомни, четвертая страница — первый якорь моего отчаяния и любви. Спокойной ночи, моя боль и надежда.

***

5. Твоя шея/ключицы       О, а это ведь популярная тема, верно? Что же, у меня есть что сказать насчет этой части твоего тела. Особенно то, что я бы без зазрения совести оставлял бы свои метки на каждом участке твоей шеи, да так, чтобы каждому было видно, насколько сильно тебя любят любить. Именно так. Я бы украшал твои ключицы, выступающие и манящие, поцелуями каждое утро, день, вечер. Секунду, минуту, час. Каждое чертово мгновение этой жизни. Выцеплял бы из круга наших мемберов и вгрызался бы в пульсирующую венку на твоей шикарной шее, чтобы истошно билась в моих зубах. И все равно, если бы тебе это не нравилось. Я бы сделал так, чтобы ты не смог возмущаться, смешивая желтый, фиолетовый и красный по-новой, рисуя свой собственный узор по твоей прекрасной и нежной коже. Пробовал бы на вкус, фырча от соли и привкуса парфюма, сжимал бы в зубах косточки ключиц и отпускал бы после продолжительного возмущенного мычания. Потому что шикарный. Потому что Чон, мать твою, Хосок.       Я не могу не думать о хрупкости человеческого тела, о возможности сломать одним неосторожным движением, применении силы в правильном направлении. А ты очень хрупок для меня. Ломкий, худой, кажется, что порежешься, если коснешься. А ведь это чаще говорят обо мне, но на этих страницах к черту меня. Не в этом суть. Но я практически чувствую твои ключицы под своими пальцами, я бы надавливал, чтобы чувствовать больше, а сам бы целовал, прочерчивал дорожку от мочки по шее, до ключиц, манящих до покалывания в пальцах и губах. Ну давай, представь, сколько сил мне каждый раз нужно на концерте. Хах, знаешь, самое мое ненавистное и любимое время. С одной стороны наши любимые фанаты, свет и сцена, в груди судорожно стучит сердце и адреналин по венам. А с другой ты, и капельки пота катятся по нежной шее, кадыку, скапливаются у ключиц. И моя фантазия подло рисует все, что дальше этих выступающих косточек, включая твои набухшие соски под тканью футболки, а также живот с манящим ремнем джинсов. С твоей рельефной спиной, заставляющей сглатывать вязкую и соленую слюну и впихивать в себя новый глоток безвкусной воды, лишь бы перебить настойчивую фантазию, где твое ловкое и изгибающееся тело подо мной. Если бы у нас был бы первый раз, я признаюсь честно, рассматривал тебя минут двадцать, если не больше. Уложил бы и рассматривал, отмечал в своей памяти родинки, шрамы, царапинки, водил бы пальцами и языком, пока ты сбито не просил бы остановиться.       Твоя шея — скопление моих желаний. Интим и разврат, особенно, когда запрокидываешь голову, словно приглашаешь. Говоришь жестами тела, которые интерпретирую как знак согласия на все. У меня не будет тормозов, если я начну, поэтому держусь из последних сил, шепча, какая же ты невинная блядь. Противоречие скользит во мне словно яд. Просто потому что ты три минуты назад снова запрокидывал голову, позволяя смотреть, как бьется пульс, как кадык двигается под кожей. Прихватить бы губами, наказать укусами и тут же оставить метку. Истязаю себя от желания, создавая ранки на губах, снова перед записью или концертом будут ругаться. К черту, все заживет, а мое желание не утихнет, пока не отдрочу себе так, чтобы член болел. Знаешь, где еще я бы оставил свою метку собственности? На впадинке между ключицами, истязая до тех пор, пока не услышал бы мольбу из пересохших губ, а после языком опускаясь до самого конца, до разведенных в стороны красивых и стройных ног. Путь, способный свести с ума, с остановками в возбуждающих местах, обычно скрытых одеждой. Разорвать, содрать, впиться поцелуями в нежную кожу, выдыхая горячо, чтобы обжигало. Но начинается с шеи, с чувствительной шеи с прекрасными, выступающими ключицами.