beatus

10. То, как ты трогаешь себя во сне. Я люблю смотреть по несколько часов.       Если ты когда-нибудь прочитаешь это, а я надеюсь, что ты этого никогда не сделаешь, то ты бы начал меня бояться всерьез. Уже много раз шутили о том, что ты любишь себя касаться во сне, а я, по правде говоря, люблю на это смотреть. Я очень сильно люблю видеть тебя во сне, Хосок. Работа по ночам для меня единственная возможность быть с тобой немного ближе, чем позволено. Я тщательно берегу те моменты, когда ты засыпаешь в гостиной, давая мне возможность любоваться собой. Я прихожу не сразу, ближе к двум часам ночи, когда все уже точно спят, мне даже не нужно включать свет, я прекрасно все помню. Это что-то вроде фотографической памяти, но в полумраке этой комнаты я улавливаю каждое твое касание к себе. Эти внезапные легкие движения по рукам, соскальзывание одеяла вниз по телу, судорожные вздохи. Я готов сидеть возле тебя ночами, наблюдая и любуясь, слушая музыку дыхания, улавливая движения губ и дрожание ресниц, а на шоу вежливо улыбаться на дурацкие шутки об этом. Я иногда вижу, как тебе по сотне раз приходится объяснять и как ты перед сном говоришь что-то вроде «сегодня я буду спать спокойно». Глупый. Это идеально. Ты идеальный. И я бы сто раз доказывал это, ляг я рядом, и, смотря в глаза, водил бы по рукам подушечками пальцев, еле касаясь, наблюдая как твои губы вздрагивают от желания что-то сказать. К черту слова, я бы целовал. Сначала твое лицо, а потом бы те самые прекрасные руки и пальцы, которые заставляют тебя краснеть от смущения на передачах и шоу. А еще я бы убил Тэхена, которого однажды спалил за съемкой тебя сонного. Этот вес принадлежит мне и только мне. Особенно то недолгое время, когда я сам могу провести по твоему лицу пальцами, убирая челку с глаз. Это можно назвать заботой, но по мне, так сюда примешан эгоизм. Так что…мне снова стыдно за свои действия. Но у меня есть еще кое-что.       Сегодня ты спишь у себя, завернувшись в одеяло, наслаждаясь отдыхом после тяжелого дня. А я сижу в кресле и смотрю на пустой диван, где нет твоего тела. Знаешь, мне стоило бы научиться рисовать лучше, чем фотографировать. Потому что второе меня не всегда спасает. Но сейчас я могу с легкостью обвести контуры твоего тела, представить, что касаюсь твоего плеча, гладя теплую и нежную кожу. Могу с улыбкой наблюдать, как твои руки скользят по телу, и я бы мог нежно убирать их, переплетая наши пальцы. Мне не стоит ничего не спать несколько ночей, только бы засыпать рядом с тобой. Наверное, мне было бы намного проще, когда мы ютились в небольшой общаге, сталкиваясь у кровати и болтая ночами. Тогда я мог касаться тебя чаще, вести по коленке, едва ли не прикрывая глаза от наслаждения, а сейчас лишен. Абсолютно одинок в своем желании. Жестокая реальность, а я вожу пальцами по воздуху над диваном, стараясь представить, что все же ты здесь и сейчас со мной. Прожигаешь этот полумрак своим взглядом, прикрываешь глаза от моих касаний и выдыхаешь с небольшой заминкой. Я правда люблю, когда ты касаешься себя, когда спишь, когда ты просто есть. Мои руки опускаются, уже больше нет тепла под пальцами, нет того ощущения присутствия, и я могу уходить. Я бы хотел, чтобы ты спал на этом диване как можно чаще, но на самом деле от него ужасно болит спина, поэтому отдыхай получше на мягкой и удобной кровати, моя надежда.

***

11. Родинка возле губы.       Я правда считаю, что обладатели таких родинок — самые жестокие садисты. Они словно не подозревают, как сложно отвести взгляд от этого крохотного пятнышка, зовущего попробовать на вкус. И вот, одно только воспоминание, а я чувствую, как в джинсах тесно. Хочешь скажу больше? Мы сейчас на съемках, и я урвал себе немного времени на отдых. А вместо этого посвящаю тебе и твоей чертово-прекрасной родинке еще один лист в блокноте. И хорошо, что со стороны я выгляжу, словно занят наработкой еще одной песни. Собственно, почему и нет? Я занят твоей родинкой и копошением в файлах телефона, где сотни твоих фотографий.       Она, знаешь, одна из самых любимых мест на твоем теле. Она доступная, открытая и совершенно, мать ее, запретная. Я помню, скольких сил мне стоил тот твой поцелуй с Тэхеном, как после у меня дрожали руки и хотелось избивать сценаристов, тот чертов случай и... тебя. Потому что ты улыбался, а я внутри царапался об собственную душу. Я, блять, помню твой недоуменный взгляд после съемок, когда стирал эту блядскую помаду с губ, а я смотрел-смотрел-смотрел и давился. Потому что это я должен был касаться тебя, прижимать и проводить языком по губам, сначала снизу, выдразнивая себя побольше, чтобы поставить на том пятнышке мнимую точку. Это я должен был пальцами царапать твою нежную кожу, кусая темную кожицу до боли и твоих выступивших слез. Два фетиша в одном. Окончательно сойти с ума. Хосок, это я должен был размазывать по твоему лицу косметику, чтобы добраться языком до неба, пачкая нас двоих в красном, в боли, отчаянии и моем безумии, которого хватит на многих. Но мне хочется отдать его только тебе, чтобы раздвинуть шикарные ноги в сторону, прижимая к стене, и целовать, пока родинка над твоей прекрасной губой не исчезнет из-за постоянных укусов и поцелуев.       Мне пришлось закрыться в гримерке, чтобы снова водить касаниями по своему члену, сжимая головку, и мечтать, как ты окажешься между моих ног и дразняще проведешь, пачкаясь в смазке, по своим губам. По той самой родинке, улыбаясь и вбирая если не до самых яиц, то где-то на половине точно. Ты чертово, мать твою, мое наказание за грехи всего народа, ты блядская моя фантазия, которая сейчас скользит губами по члену, пальцами держась за колени. А у меня уже дрожат руки от желания, чтобы это было так. С этой родинкой, которую можно целовать по утрам, кусать вечерами и сбивать режим нахрен. Только чтобы присвоить это себе. Присвоить тебя себе без остатков и каких-либо «а может?». Не может. Совершенно точно не может, Хосок.       Знаешь, что еще выводит меня из равновесия моментально? То, как ты смотришь куда-то, задумчиво проводя языком по собственным губам. К черту Тэхена с его привычкой лизать воздух, словно это единственное его предназначение в жизни. Нет, в тебе нет пошлости, но эти ресницы, дрожащие от ветра, взгляд, в котором блуждают и горят огни проезжающих мимо машин и вспышек, и твой чертов, ненавистный, ловкий язык, очерчивающий губы. И знаешь, что? Ты всегда задерживаешь кончик у той самой родинки, заставляя меня внутренне выть и натягивать футболки, толстовки по самые колени, чтобы скрыть мое желание трахнуть тебя в тот самый рот. Мне уже некуда дальше падать, Хосок. Я желаю тебя всего, а особенно в один день провести по лицу пальцами и все же поцеловать этот участок твоего лица, так настойчиво манящий меня. Я не верю в божественное проявление, но верю в то, что ты самый искусный демон. На этом точка. А в гримерке не осталось салфеток, кстати.

***

12. Волосы       Провести бы по ним, поглаживая, взрывая черный водопад шелка, стонать бы от их мягкости и удовольствия касаться, перебирать и вдыхать запах лайма. Они прекрасные, волшебные, девственные (я уже говорил об этом). Я не смог бы надышаться твоим запахом за всю жизнь, желая перебирать пряди по утрам. Они рассыпаются, если попробовать их собрать, не раз уже слышал возмущения стаффа по поводу того, сколько лака уходит на твои прически. Глупые и непонимающие. Стоит тебе выйти из душа, когда по ним стекают прозрачные капли, покрывающие плечи и шею следами влаги, и можно начать отводить взгляд. Через час ты уже лохматый и по какой-то из привычек крутишь прядь, заставляя меня смотреть. Знаешь, что бы я хотел сделать с твоими волосами? Как-то в один день проснуться с тобой, прижимаясь как можно ближе и тут же вдыхая запах волос, вести носом по мягким прядям, ероша и смеясь на твои сонные попытки. Перехватывать руку и переплетать пальцы, продолжая щекотать за ушком, выдыхая от желания и глупого, но счастья. Я не знаю, откуда, но точно помню, что у тебя чувствительные уши, поэтому на этом все бы не закончилось. Я бы довел до точки, когда можно было бы схватиться за пряди, сжимая и притягивая твое лицо к губам, желая целовать и тихо стонать, чтобы не разбудить остальных. Путаться пальцами, ероша, потягивая и слыша раздраженное шипение, за которое мне ничего не будет. Они пахнут чертовым лаймом, от которого мне хочется умереть. Челка, ниспадающая на глаза, которую ты настойчиво убираешь, чтобы в следующую секунду под солнечными лучами пряди засверкали, опускаясь снова на лоб. А я, как глупый, сглатываю и смотрю, видя перед собой чертово совершенство. Это не мои: сухие, перекрашенные, непослушные и уничтоженные, вызывающие у меня стон боли. Нет, это твоя чистота и неприкосновенность, вызывающая мурашки и зависть. Я обожаю твои волосы, рассматривать на свету, каждый раз новый узор, цвет, роспись. Только желание обладать такое же сильное. Не ими, конечно же, а тобой. Искусство любить в тебе все. Любить так, чтобы сводило зубы от желания кусать и целовать.       Бывают такие моменты, когда я позволяю тебе лечь на мои колени, выдыхая от желания сжать в своих объятиях покрепче. Но я делаю вид, что недоволен, но через несколько писклявых просьб сдаюсь, улыбаясь на твое эгье. Попроси меня просто, Хосок. Наклонись поближе к уху и просто шепни свое желание. Я сделаю все, что ты попросишь, и нам не придется играть эти дурацкие веселые игры для окружающих. Я все понимаю по одному твоему взгляду, поэтому послушно опускаю пальцы на твою голову, поглаживая и перебирая красивые пряди, пока ты смотришь передачу. Иногда ты вздрагиваешь, начиная дремать, и мне приходится придерживать тебя, успокаивая касаниями по талии и ногам, игнорируя заботливые взгляды остальных. Ты только мой, особенно, когда засыпаешь от касаний к голове. А твои пряди…они рассыпаются в руках, поддаются, и каждую я глажу с благоговением, даже не слыша, что происходит в этом чертовом тупом ящике. Мне бы закрыть собственные глаза, вплетаясь поглубже, чтобы по телу мурашки от удовольствия. Чтобы заснуть наконец спокойно, как всего несколько часов назад. А потом ты выпутываешься аккуратно, стараясь меня не разбудить, и ерошишь волосы, думая, что я этого не вижу. Приглаживаешь и укладываешь в забавную прическу, мучая запахом лайма словно специально. И уходишь, оставляя меня одного на диване. Уставшего и обезумевшего. Догнать бы, вцепиться в волосы руками, притягивая к себе, смотря в глаза, передавая горькими фразами всю боль, но чтобы наконец понял и почувствовал. Тянуть бы за пряди, чтобы опустился на колени, обнимая мои ноги, пока я падаю рядом, целуя каждую прядь, а после в сладкие губы.       Никогда такого не будет. Я не позволю тебе докатиться до такого. Очень жаль.

***

      Я захожу ровно в тот момент, когда ты взял его в руки, пролистывая страницы, играясь и не вдумываясь. Обычное движение, а во мне что-то умирает, так тихо и спокойно, не мешая дышать, только сердце стучит быстрее. Я жду, что мне сейчас подкинет случай. Облокачиваюсь об косяк, когда ты все же цепляешься за свое имя, с излюбленным покерфейсом игнорирую твой недоуменный взгляд. Ты читаешь. Какая это страница? Не так уж важно, я вижу, как твои глаза расширяются от удивления, как тонкие и красивые пальцы скользят по листам до конца, цепляясь взглядом за неровные строчки. Некоторые из них совсем скачущие, потому что я дрочил себе тогда, воя от желания обладать тобой в те самые моменты. Вот, закусываешь нижнюю губу, выдыхаешь судорожно, пока я наклоняю голову, рассматривая еще внимательней, записываю в пленку каждое движение губ, движение ресниц, побелевшие костяшки пальцев. Отрываешься, молчишь долго, я запишу потом это все, прежде чем сжечь. Приподнимаю бровь на дрожащий голос, нахмуренные брови и боль в глазах. — Так нельзя. — Нельзя.       Соглашаюсь, а что мне еще нужно сказать? Оправдываться? Чушь полная, ты сам все видишь, сжимаешь сильнее мой блокнот. И чем я думал, позволяя зайти ко мне, кинув «посмотри на столе новый текст»? Банальное развитие сюжета, я в западне, мне некуда бежать. — Сожги, пожалуйста. — Хорошо.       Я так и планировал, соглашаюсь с каждым словом, вижу, как тебе сейчас плохо. Быть объектом фетишизма одного из мемберов группы. Ты и сам в плохом положении. Даже не знаю, кому сейчас хуже. Жертва и монстр. Прикрываю глаза от глухой боли и комка в горле. Лайм совсем близко, как и дыхание, горячее, обжигающее. Не хочу открывать глаза, увижу твою родинку, волосы, слезы на ресницах и к херам трахну, закрывая рот, чтобы не кричал. Двенадцать листов красивой любви. Тринадцатая, и за ней чертов ад. — Не пиши больше подобное, Юнги. Пожалуйста.       Открываю глаза, не плачешь, только режешь меня взглядом, цепляешься уже за мои движения, отслеживая и подмечая все то, что я раньше смешивал с заботой, стараясь скрыть. Что же, теперь чистый лист, смотри, что хочешь. Ну вот опять, облизываешь пересохшие губы, задерживая на родинке. Замечаешь мой взгляд и тут же прекращаешь. Я знаю, какой уставший у меня сейчас взгляд и как сильно я сдаю в такие моменты. Видел по утрам, больше не хочу, но фантазия рисует словно со стороны. Уходи же.       Оставляешь блокнот на столе, выходя мягко и осторожно, оставляя мне боль, разочарование и, наконец, мои собственные слезы, давящие грудную клетку. Там все разворочено, не собраться, а пальцы дрожат. Никакого хэппиэнда, господа. Это всего лишь жизнь, и я знал конец. Дописываю и буду сжигать, вырывая по листу, наблюдая, как горят любовные послания. Надежда без надежды. А знаешь, что самое забавное? Мы все равно будем чувствовать друг друга. Я — знать о тебе все, а ты будешь уверен, что я все о тебе знаю. Жертва безумия и жертва случая. Мне очень жаль. Тринадцатая страница. Я Люблю тебя, Чон Хосок.