Epistula Ultima

Ремус Люпин сидел на отвесном берегу моря, наблюдая, как Гарри и Гермиона резвятся внизу, в воде. Он украдкой посматривал на них, юных и беззаботных, и пытался сосредоточиться на книге, но ничего не получалось. Ремус поднял голову, чтобы на них взглянуть, и поджал губы. Чёрт бы побрал эту молодежь! Люпин вздохнул и попытался вернуться к чтению. Бесполезно. Он отбросил книгу и зашагал к подножию холма, туда, где Гарри и Гермиона стояли по колено в воде, окатывая друг друга брызгами и хохоча. Гарри повернул голову к приближающемуся Ремусу. Гермиона тут же воспользовалась моментом, чтобы плеснуть ему в лицо соленой водой, потом взвизгнула и помчалась прочь, Гарри – за ней. Он поймал девушку, и та начала извиваться в его руках, пытаясь освободиться. – Грейнджер, а ну вернись! Получишь ты у меня! – Прошу прощения, – тон Ремуса заставил их остановиться и оглянуться. Они раскраснелись, насквозь промокли и выглядели виноватыми. – У меня для вас неожиданная новость. Гарри и Гермиона выпрямились. Прошло две недели с тех пор, как уехал Сириус, и Гарри не находил себе места от беспокойства. Рон проводил лето в Румынии, у Чарли, и от него лишь изредка прилетали совы, и поэтому на прошлой неделе Ремус предложил пригласить Гермиону. Её присутствие здорово приободрило Гарри и оживило маленький коттедж. Но сейчас и Гарри, и девушка выглядели так, будто были готовы услышать самое худшее. Ремус подумал, что с его стороны это и впрямь довольно жестоко, но раздражение взяло верх над рассудительностью. – К вашему сведению, Министерство не требует, чтобы все лица мужского пола старше тридцати пяти подвергались кастрации. Вы понимаете, о чём я? Гарри и Гермиона отрицательно покачали головами. – Это означает, что те, кто вступил в августе этого года в сей почтенный возраст, вовсе не евнухи. Вы понимаете, о чём я? Они переглянулись, но ничего не ответили. – Это означает – надевайте хоть что-нибудь из одежды, чёрт вас возьми! – выкрикнул Люпин и зашагал к коттеджу. Да что ж это такое, думал он. Поначалу Ремус честно на них не смотрел, – ну, или пытался, по крайней мере, – но последние три дня ни Гарри, ни Гермиона, выходя из дома, не надевали ни лоскутка, и это уже становилось неприятным. И от того, что эти двое за последний год похудели, окончательно избавились от подростковой угловатости и вообще выглядели просто великолепно, легче не становилось. Сириус, спаси меня, думал он. Я – пленник Острова Нимфетки, и меня тут скоро доведут до ручки. Хорошо ещё, что в бухте, где располагался коттедж, больше никто не жил, а то соседи обязательно сообщили бы полиции. Люпин поставил на плиту чайник и начал рассеянно листать «Ежедневный Пророк». Через несколько минут он услышал за спиной тихие шаги, обернулся и увидел стоящую в дверях Гермиону – уже успевшую обсушиться и одеться. – Прости, Ремус, ну прости. Знаю, это было ужасно неделикатно с нашей стороны. Больше такого не повторится. Он неловко махнул рукой: – Нет, нет, Гермиона, это ты прости, что я сорвался. Зря я так. Понимаешь, я просто немного вышел из себя. Она кивнула: – Знаю. Мы все за него волнуемся, – она налила чаю из закипевшего чайника. – Гарри сказал, что вроде бы Сириус сорвался с места из-за какого-то письма. Что в свой последний вечер здесь он нёс всякий бред про Петтигрю и крушил всё вокруг. Он узнал какие-нибудь новости о Петтигрю? – В общем, да. Вроде того. Думаю, это стало для Сириуса просто последней каплей. Не то чтобы этот поступок был самым ужасным из совершённых Питером, но наверняка самым подлым. И этот поступок… его последствия были гораздо неприятнее, чем он сам. Гермиону, казалось, совершенно не смутил такой расплывчатый ответ: – И от кого это письмо? Ремус удивлённо взглянул на неё: – А Гарри тебе не сказал? Она покачала головой. – От Снейпа. Письмо было нужно открыть в случае его смерти. – О, – она качнула чашку с чаем, изучая чаинки, будто на уроке профессора Трелони. – Ну, в этом нет ничего удивительного. – Неужели? – Конечно. Эти двое всегда производили на меня впечатление людей, которые многого друг другу не сказали, – она задумчиво пригубила чай. – Мало найдётся причин ненавидеть кого-то так, как ненавидели друг друга они. Ремус коротко рассмеялся: – Ты мудрая маленькая ведьма. – А ты – старый оборотень, который изображает из себя папочку. Он запустил в неё лимонной долькой. Дольку перехватила в воздухе крупная коричневая сова, влетевшая в открытое окно. К лапе совы был привязан пергамент, который Ремус поспешил отвязать, пока лакомство исчезало в здоровенном изогнутом клюве птицы. Прочитав письмо, Люпин побледнел. – Позови Гарри, – сказал он изменившимся голосом. * * * У Сириуса было восхитительное ощущение, будто он плывет. Ему казалось, что его руки и ноги могут легко отделиться от туловища и всплыть на поверхность, а остальное тело поднимется вслед за ними. Тепло растекалось от центра живота до кончиков пальцев. Сириусу было нужно что-то сделать, что-то его беспокоило, но он не мог вспомнить – что именно. Волны покоя несли его. Вдруг что-то его слегка потянуло, пытаясь задержать, но Сириус решил не обращать на это внимания. Ещё один рывок – более сильный, более резкий и болезненный. Он сопротивлялся, пытаясь сосредоточиться на прежнем ощущении, которое почему-то казалось золотым. Разве у ощущения может быть цвет? Сириус не был уверен. Возможно, ему просто казалось, что он это помнит. Болезненные рывки превратились в давящую тяжесть, и он приложил все усилия, чтобы попытаться от неё освободиться. Золотое сияние ускользало, прикоснувшись на прощание кончиками печальных пальцев. Пожалуйста, подожди, попытался крикнуть Сириус. Я сейчас, только подожди меня. О нет, не сейчас, ответила тяжесть, наваливаясь на него. Нет, не сейчас. Как она могла с ним разговаривать? Сириусу хотелось заплакать. Враждебная тяжесть росла, вытесняя радость, и счастье, и всё хорошее в этом мире. Он открыл рот, чтобы закричать, но задохнулся от хлынувшего в лёгкие воздуха – холодного, чёрного, неподвижного и тяжёлого, чувствуя, что падает куда-то, всё ниже и ниже. Как он? Без изменений. Я за тобой пришлю. А сейчас пусть спит. Чёрный воздух превратился в океан тёмной тягучей жидкости. Плыть было тяжело, а вокруг царила тьма. Сириус должен что-то отыскать, но как же он это сделает, если темно? А вот и свет! Джеймс склонился и прикурил сигарету. Короче, я решил пригласить её на свидание в следующие выходные. Что скажешь? Ну, ты молоток, дружище. Ты приглядишь за малышом, когда нас не будет? Конечно, Джеймс, только я же не вижу. Смотри, чтобы он не утонул – он не умеет плавать. Представляешь, что будет с Лили? Господи, да где же ребёнок? Вода становилась всё плотнее и темнее, и у Сириуса не осталось сил держаться на плаву. Он прекратил бороться и пошёл ко дну. Джеймс, Джеймс, прости. Вздрогнув, он очнулся. Белизна, ослепившая его, оказалась накидкой мадам Помфри, склонившейся поправить одеяло. Сириус сглотнул, и этот звук был для него таким оглушительным, что отдался в голове. – О, посмотрите-ка, кто проснулся, – послышался веселый голос, показавшийся ему очень громким и звонким. – Знаешь, где ты находишься, голубчик? Он попробовал было кивнуть, но не смог. – В Хогвартсе, – хрипло сказал он. – Правильно, дорогой. Я только что тебя подлатала. Будешь как новенький. Ты потерял много крови – мне никогда прежде не приходилось столько восстанавливать! Должна сказать – тебе вообще повезло, что кое-кто быстро соображает, и что этот «кое-кто» притащил тебя в такую даль. Сириус пытался понять, о чём она говорит. Что-то о том, как он здесь очутился. Но как он сюда попал? Что произошло? Он и в самом деле ничего не помнил. После уроков он должен был взять у Ремуса конспекты.... – Пожалуй, я посплю, – пробормотал он и отрубился. Когда Сириус опять проснулся, в голове у него прояснилось. Вот он – Ремус, принёс ему конспекты… Стоп. А откуда он это взял? Но вот же Ремус, и рядом с ним – Джеймс... Нет, тоже неправильно. Это Гарри. Гарри держал его за руку и улыбался. Он сказал что-то забавное? Будет невежливо не отреагировать, так что Сириус попытался выдавить улыбку, но вместо этого закашлялся. Рядом немедленно появилась мадам Помфри и подставила выщербленный тазик. Сириуса вывернуло вхолостую – и ощущение было такое, будто он сейчас выблюет свой желудок. Господи, что ж так больно-то? Ну, вот я и проснулся, подумал Сириус. – Он мёртв? Ремус мрачно кивнул: – Да, друг мой, мертв. Ты в точности выполнил то, что обещал. Воспоминания внезапным потоком нахлынули на него, и он опустил веки, не в силах сопротивляться, ожидая, пока пройдет первый шок. Внезапно Блэк распахнул глаза. – Как остальные? – В полном порядке, Сириус. Мы так за тебя волновались! И было из-за чего, дружище. Сириус осторожно приподнялся на кровати: – Давно я здесь? – Три дня. – Три дня! Боже правый. Понятно, почему я так проголодался. Что там у тебя? Улыбка Гарри стала ещё шире. Он протянул корзинку с шоколадными лягушками: – Разве я мог прийти с пустыми руками? А Гермиона испекла тебе шоколадный торт – Ремус пронес его тайком под мантией, и всю её измазал, – Гарри провел рукой по мантии Люпина – на кончиках пальцев остались следы шоколада и сахарной пудры: – Хочешь? Сириус рассмеялся. Смеяться было так же больно, как и блевать, но, по крайней мере, гораздо приятнее. Прошло ещё два дня, прежде чем мадам Помфри настолько устроило состояние пациента, чтобы освободить его под присмотр Люпина. Всё это время Гарри с Ремусом практически не оставляли Сириуса. Пришёл Дамблдор и выслушал историю смерти Петтигрю, от начала до конца, когда нужно – задавая вопросы, когда нужно – молча. МакГонагалл принесла нечто, именуемое ею «собственноручно приготовленным шотландским десертом», но гостинец этот подозрительно напоминал завёрнутый в золотистую бумагу кирпич. Сириус вовсе не жаждал подходящего случая или слушателей, чтобы рассказать о том, что произошло, но его глаза то и дело останавливались на двери, в которую всё не входил тот, кого он ждал. *** – Войдите. Сириус толкнул тяжелую дубовую дверь в кабинет Снейпа. Зельевар сидел, окружённый множеством стеклянных флаконов всевозможных форм и размеров. Слева от него расположилась стопка ярлыков, а рука, в которой Снейп держал перо, замерла на полпути, когда он поднял взгляд на вошедшего Сириуса. – Блэк. Вижу, ты наконец-то на ногах. – Да. – Так и не дождавшись приглашения, Сириус сам опустился на стул рядом со столом. – А ты как, пришёл в себя? – Ну, я не счел необходимым до скончания века валяться в кровати в окружении толпы обожателей. – Видимо, твои обожатели выстроились в очередь в коридоре. Снейп бросил на него испепеляющий взгляд и вернулся к своему занятию. Через минуту стало ясно, что Сириус не собирается предпринимать новых попыток завязать разговор. – Блэк, существует ли причина, по которой ты сегодня вечером решил меня побеспокоить? – Нет. Завтра утром я отправляюсь домой, и просто не хочется быть одному. Тебе помочь? В ответ Снейп бросил такой взгляд, будто Сириус предложил постирать его подштанники. Однако после секундного колебания он пододвинул к Сириусу стопку ярлыков и вручил ему перо. – Напиши новые ярлыки. И постарайся писать разборчивей, а не как курица лапой. Сириус кивнул. Несколько минут он работал молча, старательно подражая каллиграфическому почерку Снейпа. – А можно спросить, что случилось с этими ярлыками? Снейп раздражённо вздохнул: – Чтобы ты знал, они отсырели после взрыва в классе зельеварения этой весной, и я ещё их не заменял. Пытаюсь привести всё в порядок до того, как в следующем месяце начнутся занятия. – Невилл Лонгботтом? – Кто же ещё? – А как они могли отсыреть от взрыва? – Не от самого взрыва, а от ливня, который вызвала мисс Грейнджер, чтобы потушить пожар. Он и затопил класс и всё, что в нём было. Представив это, Сириус рассмеялся: – Держу пари, за это ты оштрафовал Гриффиндор так, что по баллам они скатились в минус. Снейп ничего на это не ответил, лишь вздёрнул бровь. Он работал методично, перо неторопливо скрипело по плотным пергаментным ярлыкам. Странно, подумал Сириус – при той фанатичности во всём, что касается порядка в его запасах, Снейп так долго откладывал это занятие, требующее к себе особого внимания. Это было на него непохоже – бросить флаконы с кое-как подписанными ярлыками. Взрыв произошел месяца три назад, приблизительно в то время, когда Северус написал письмо. И примерно тогда же его жизнь двойного агента стала гораздо опаснее. Должно быть, многое в те дни полетело к чёрту. Блэк отложил перо. – Снейп, нам правда нужно поговорить. Тот не поднял взгляда от работы: – Тебе надо? – Нет, нам. Я прочитал твоё письмо. – Да, знаю. Интересно, что говорит о подобных случаях этикет? Если все прочли мои предсмертные письма, следует ли мне написать новые? Или, в случае моей настоящей смерти, я могу ограничиться простым «смотри выше»? Нелёгкий выбор. – Ну, можешь считать, что со мной ты расквитался. – Действительно. Сириус попытался ещё раз: – Мне надо кое-что сказать тебе, Северус. Услышав своё имя, Снейп метнул на него быстрый взгляд, но никак это не прокомментировал. – Тебе нечего мне сказать. – На самом деле есть. – Нет. На самом деле нет. Я был там и слышал каждое слово из твоего разговора с Петтигрю. Как ты, должно быть, знаешь, маскирующие чары скрывают человека, но не мешают ему видеть и слышать происходящее вокруг. К слову, наложенный тобой Cruciatus был весьма неплох. Он определённо произвёл на меня впечатление, особенно учитывая твоё заявление, что ты делаешь это впервые. – Не буду тянуть, Северус. Ты позволишь мне всё сказать и выслушаешь меня. Если не потому, что тебе этого хочется, то хотя бы из благодарности за то, что я спас тебе жизнь. – Что? – голос Снейпа опасно повысился. – Ты меня спас? Ты высокомерный, наглый... Ты ничего подобного не делал – это я тебя спас! Я бы и сам сбежал, даже если бы ты и не явился. Нужен кто-то посильнее Питера Петтигрю, чтобы действительно подчинить меня Империусом. А ты просто залил всё кровью и задал мне мороки притащить сюда твоё бесчувственное тело. – Ладно, ладно. Может, и так. Но я убил Петтигрю, а ведь если бы он сбежал, то выдал бы тебя Волдеморту. В лучшем случае накрылась бы твоя шпионская деятельность, а в худшем – за тобой гонялись бы все Упивающиеся к северу от Бристоля. – Не сомневаюсь. Но ты хотел убить Петтигрю и по своим, личным причинам. Признаться, я завидую, что в конце концов это ты его убил. Интересно, каково это – вот так взять и перегрызть его пополам? Конечно, у тебя был обширный опыт обращения с крысами, не правда ли? – Можешь насмехаться надо мной – это не поможет, Северус. Пожалуйста, дай мне сказать. Снейп отложил перо и скрестил руки на груди: – Хорошо. Только быстро. – Ладно. – Взглянув на непроницаемое, каменное лицо Снейпа, Сириус понял, что должен постараться. У него есть только один шанс. – На самом деле я здесь для того, чтобы ответить на твой вопрос. Северус лишь насмешливо поднял бровь. – В письме ты спрашивал – как получилось, что твоя ненависть ко мне не сумела убить твою любовь? А ещё ты спросил, почему лица всех остальных кажутся тебе искажёнными отражениями моего. Я весьма серьёзно обдумал оба вопроса. В последние несколько дней у меня была возможность поразмышлять, и, кажется, у меня есть ответы, которые тебя устроят. – Блэк... – Пожалуйста, не перебивай. Ты ведь понимаешь, что мне сейчас не так уж просто. – Я в этом уверен, но, полагаю, ты будешь мне благодарен за то, что я тебя остановил. Видимо, ты решил произнести какую-нибудь пламенную речь, после которой, как ты вообразил, мы должны упасть в объятия друг друга, будто свихнувшиеся от гормонов, влюбленные по уши подростки, какими мы когда-то были. И всё будет прощено и забыто, словно последних двадцати лет никогда и не было. Однако прежде чем это трогательное воссоединение случится, позволь мне сказать вот что. Разумеется, я не отказываюсь ни от единого слова, написанного мной в том письме, но я предполагал, что его прочтут только после моей смерти. Я ни в коем случае не рассматривал его как приглашение возобновить любовную связь. Да, я долго был убежден, что ты ко мне равнодушен, даже ненавидишь меня. То, что случилось, доказало, что я неправ. Но это не означает, будто единственное препятствие к счастью и блаженству – как ты, несомненно, себе вообразил – исчезло. Существует множество причин, по которым мы с тобой должны оставить всё как есть. Приятно, что мы, наконец, смогли признаться и понять друг друга. Но, полагаю, не более того. Сириус внимательно смотрел на него, подперев кулаком подбородок. – Ну, это просто Версаль какой-то. – Он поднялся и пожал обтянутыми кардиганом плечами. – Разумеется, я твои пожелания учту. Тем не менее, прошу оказать мне любезность и прочитать вот это. Когда у тебя будет свободное время, конечно, – Сириус бросил на стол сложенный пергамент и повернулся, чтобы уйти. Взявшись за дверную ручку, он помедлил. – И спасибо за то, что спас мне жизнь. После его ухода Снейп долго сидел неподвижно, пристально глядя на письмо. Потом снова принялся подписывать ярлыки. Примерно через полчаса, аккуратно поставив перо в чернильницу, он потянулся за письмом. Покрутил пергамент в руках, изучая его, словно редкий артефакт. Он рассматривал имя, написанное на конверте небрежным, но уверенным наклонным почерком. «Северусу Снейпу». Потом поднялся, поставил на полку письмо надписью к стене, прислонив его к банке с истолченными зубами грифона, и вернулся к работе. Он вставал ещё несколько раз, чтобы взглянуть на конверт, но больше к нему не прикасался. Несмотря на то, что Северус видел письмо всякий раз, когда входил в комнату, он снова взял его в руки только спустя неделю. Лишь в следующее воскресенье Снейп позволил себе снять его с полки. Прошло достаточно времени, чтобы прочитать письмо, ничем не рискуя, подумал он. Налив небольшой стаканчик хереса, он расположился за столом, положив перед собой конверт. После небольшого раздумья Снейп поднялся и направился с ним в класс зельеварения, где уселся за свой большой, высокий учительский стол. Да, так гораздо лучше. Развернув письмо, Северус разложил пергамент на столе, прижав по углам отполированными камешками – точно так же он делал с ученическими работами, проверяя их. Сложив руки на груди, он начал читать. Дорогой Северус! Долго ты ждал, прежде чем открыть это письмо? Думаю, с неделю. Так поступил бы Северус, которого я знал двадцать лет назад. Ты был единственным из знакомых мне людей, кто с головой погружался в самые сложные и неприятные задачи, подкинутые жизнью, и откладывал то, что могло принести радость. Но, возможно, я обманываюсь насчёт того, что это письмо относится ко второй категории. В своём письме ты задал два вопроса. Почему ты любишь меня, несмотря на то, что столько лет так сильно ненавидел? И почему другие твои любовники – отражения того единственного лица, которое ты видеть не хочешь? Последний вопрос я перефразировал – мне не хватает твоего умения чётко выражать свои мысли, а письма, чтобы свериться, передо мной нет. Повезло, что Поппи позволила мне взять пергамент и перо. В первую секунду я подумал, что она собирается вынудить меня писать на туалетной бумаге собственной кровью вместо чернил. Было бы забавно, учитывая, что крови у меня осталось не так уж много, и я предпочёл бы её сэкономить. Нет, я не пытаюсь вызвать у тебя сочувствие. Ты хотел моих ответов – так вот они. Во-первых, я считаю, что оба чувства, которые ты испытываешь ко мне – или я к тебе, – настоящие. Ты на самом деле меня ненавидишь, но, если тебе от этого будет легче, знай – и я действительно ненавижу тебя, ты, высокомерный ублюдок! Если мы можем позволить себе такую искреннюю ненависть, почему мы не можем и любить так же искренно? Чем старше я становился (или – я так и слышу, как ты это произносишь! – чем больше времени я проводил в Азкабане), тем проще относился к парадоксам. К неправдоподобным, даже противоречивым вещам, существующим рядом друг с другом. В конце концов, у нас обоих есть серьёзные причины для ненависти. Мы отвратительно обращались друг с другом. Я пытался тебя убить. Ты пытался меня убить. Два сапога пара. Прости. Поппи пытается влить в меня какие-то мерзкие лекарства – я на что угодно поспорю, что это ты их приготовил, и ты это знаешь, зуб даю. Ведь это был ты? Мне кажется, ты хотел спросить о другом. Почему то, что мы делаем или чувствуем, когда так отчаянно молоды, оказывает настолько сильное влияние на всю остальную жизнь? Когда нам было по восемнадцать, и мы трахались за квиддичным полем, могли ли мы подумать, что устанавливаем курс, которым наши сердца будут следовать следующие двадцать лет? Лично я об этом никогда не думал. Иногда мне кажется, что наши сердца – это фишки, которые мы ставим на кон в первые пять минут игры, а всю оставшуюся жизнь тратим на попытки отыграться. Но ты, наверное, ни разу не был в казино, ведь так? Мы – несчастные искалеченные люди, Снейп. Для нас обоих жизнь закончилась намного раньше положенного срока. Твою юность и наивность уничтожили Упивающиеся Смертью, а я после Хогвартса занимался в основном тем, что гнил в Азкабане. Кто знает, какими бы мы стали, если бы этого не случилось? Мы могли бы наслаждаться нормальной жизнью и целомудренной, здоровой любовью. И то, что поступки, которые мы совершили, когда были подростками, не отпускают нас до сих пор, – доказательство того, что мы так и не повзрослели. И я уверен – ты тоже знаешь об этом. У меня нет ответов, которых ты ждёшь, Северус. То, что мы сделали друг другу, друг с другом и друг для друга, оставило свой след. И единственное утешение, которое я могу тебе предложить – это сказать: всё, оставившее след в тебе, оставило его и во мне. Если это тебя утешит. Возможно, то была настоящая любовь, а не просто разыгравшиеся гормоны. Возможно. Я ведь тоже тебя люблю – даже сильнее, чем ненавижу. Не правда ли, было бы интересно посмотреть, когда мы, наконец, перестанем цепляться за свою броню. Я имею в виду – когда всё это закончится. Не окажется ли это тем, что мы так долго ждали? Наверное, так и есть. Пора закругляться, а то очень уж беспокойно Поппи на меня поглядывает. Она думает, что я составляю для Ремуса список вещей, которые нужно принести из дома. Несомненно, у неё сформируется интересное представление о содержимом моего шкафа. Ну, ладно. Ничего лучше тут уже не придумаешь. Мне не сравниться с тобой в умении красиво кончать, так что я просто напишу: искренне твой, Сириус Блэк. Снейп перечитал письмо во второй раз, потом в третий. Вернулся к предпоследнему абзацу, внимательно его изучил. Сложил пергамент так же, как было, и убрал его в конверт. Потом закрыл глаза и долго сидел неподвижно.