Из России с любовью

Удивительно, но оружейного магазина не оказалось на карте, которую бесплатно раздавали в метро. И прохожие почему-то не хотели помочь Амфилохию, кто-то даже пытался вызвать полицию (поп вырубил подлеца с вертушки). Он грустно огляделся по сторонам. Похоже, безуспешные поиски привели его в какой-то милый спальный райончик, который пробежавший мимо полицейский почему-то назвал «Гетто». — Эй, мужик, ты тут не видел копа? — спросил его парень с набитой на лбу татухой «Первый якудза на районе», выглянувший из подворотни. — Ты имеешь в виду того мусора, брат? — Амфилохий знал, что такие пацанчики ценят уважение и понятия. Наконец он нашел человека, который мог бы помочь ему, — Скажу, мне не в падлу, но сперва не раскидаешь ли мне, где у вас тут можно закупиться бадюгой*? — Без базара, — в голосе японского бандита звучало уважение, — Я вижу, ты пацан ровный, хоть и одет как бомжара. Магазин, если можно назвать магазином притон, пол и стены которого были покрашены исключительно кровью и блевотиной, был заполнен протухшего вида посетителями, которые выглядели как трижды мертвые зомби, медленно моргающие мутными от опиума глазами. Поп присвистнул. Это место было территорией Сатаны, но иногда ради благого дела нужно пойти и на сделку с врагом. Дед-сто-лет-в-обед (по крайней мере, такое имя было набито на фалангах его пальцев) цокнул языком, придирчиво осматривая батюшкины одежды. Видимо, вид потрепанной рясы не впечатлил Деда, и он, медленно повернувшись, направился куда-то вглубь магазина. — Кхм, кхм, — вежливо остановил его Амфилохий, — Настоящие пацаны не понтуются золотыми часами и дорогими шмотками. Лишь разум определяет бытие дерзкого хулигана, ибо он — главное сокровище человека. Сморщенные веки Деда восхищенно приподнялись. — Мой сенсей, великий философ Тысýка Судаи́ди, научил меня этой мудрости сто лет назад! — А мне сенсей Михалыч говорил, что тем, кто мудрость познал, полагается скидка на любой товар в любом киоске. — А ты дерзкий, я посмотрю, — подмигнул Дед, — Далеко пойдешь. Арсеналу Деда-сто-лет-в-обеда позавидовал бы сам Крестный Отец сицилийской мафии. Дед бережно погладил гладкий ствол АК-47 и молвил: — Страшное оружие варваров… Они умудрились записать его в виде звука, но такое бесчеловечное орудие убийства запрещено Женевской конвенцией. Он вручил батюшке пояс с гранатами. — Это американская контрабанда, первоклассная вещь. А вот это, — он показал Амфилохию миниган, — Местного производства, иногда заедает. Но ты не пугайся, это просто кости бывшего владельца застряли. Батюшка взял в руки сверток холста, исписанный письменами на древнем языке — даже мощи смогли расшифровать лишь часть текста. — Это гордость магазина — катана Короля-Гадюки. Я тебе ее отдам, только если ответишь на один из каверзных вопросов мастера Судаиди, прапрапрадеда сенсея Тысуки, — нахмурился Дед. — По рукам! И не забудь про скидку. — Что такое: на ощупь мягкое и упругое, но легко разбить, внутри полное, но иногда пустое, теплое, но ледяное, когда твоя гейша с другим. Амфилохий задумался. Ответ плавал на поверхности его сознания и ему все казалось, что он вот-вот ухватит его, только вот мысль все ускользала и ускользала. Обычно подобные загадки подразумевали остроумное уклонение от выбора из двух заведомо проигрышных альтернатив. Тут же, видимо, требовался четкий ответ. Четкий… Ну ясно, что ответ должен быть четким, это же пацанская философия. Точно! Амилохия осенило: — Ха! Как два пальца об асфальт! Это сердце пацана! — Ты истинный самурай… — глаза Деда заблестели то ли от слез радости, то ли от опиумного дыма, — Теперь этот меч твой. Используй его мудро.

***

Прохожие в шоке шарахались от непонятного бородатого мужика, бренчащего магазинами патронов, гранатами и поясами гильз. За его спиной, подобно кресту Спасителя, скрестились две винтовки, в одной руке он держал на готове обнаженную катану Короля-Гадюки, а другой катил украденную магазинную тележку, к которой, обложенный со всех сторон пистолетами и патронами, крепился величественный миниган. При этом от незнакомца за версту несло опиумом и чем-то еще, напоминавшим запах перегноя, расстворенного в саке. Он ревел псалом подобно языческому гимну. Если бы батюшка родился в Древнем Риме, Марс бы назвали его именем. Птицы низко кружили над городом чужеземцев — бабушка Анисья всегда говорила Амфилохию, что это к дождю. Когда свалку наконец расчистили и вывезли за пределы Бурды, птицы кружиться перестали, и точность предсказаний резко снизилась, ведь в чудесной Бурде дождь не лил только в те дни, когда шел снег или град. Конечно, бывала в его деревне и засуха — она выпадала на то время, когда бурдинцы особо нуждались в урожае и длилась ровно до того момента, когда они, отчаявшись, забрасывали посевы и уходили в массовый запой. Затем опять лили дожди. В общем, погода ненавидела Амфилохия и всю его проклятую деревню. Сейчас она заигрывала с ним раскатами грома, которые добавляли происходящему эпичности. Особняк Сакамаки показался за поворотом. Теперь он смотрел на попа пустыми окнами-глазницами: в них отражалось темное и мутное, как омут, небо. Но Амфилохий чувствовал людей, затаившихся в доме. Они, наверняка, уже заметили его. Батюшка остановился и раскурил косячок, позаимствованный у одного из опиумных наркоманов. Как ни крути, вампир в доме был только один. Люди, конечно, сами выбрали темную сторону, но ведь на то они и люди, чтобы ошибаться. — Я вижу, ты сомневаешься, — за его спиной стояла девушка в спортивном костюме (Амфилохий так и не узнал, как ее зовут), — Только глупец считает, что не может ошибаться. — Это, конечно, по-философски и вообще четко, но я ведь действительно не хочу убивать простых людей, — батюшка затянулся. — Пусть судьба рассудит, — пожала плечами его собеседница, — В мире ничего просто так не происходит. Делайте, что считаете нужным, батюшка. И можно стрельнуть сигаретку? — Да, конечно, — батюшка протянул ей самокрутку и продолжил, — Если в этих людях осталась вера, она их убережет… А если они ее потеряли, значит я очищу их от скверны! — Удивительно, батюшка, как от вас с такими навыками богословия приход к свидетелям Иеговы не перешел… — Не подъебывай, — сурово ответил Амфилохий и потушил бычок о приклад.