Для самого себя

      – Наза-а-а-р-р… – томно выпевал Лёшка и хлопал ресницами, не стараясь даже начать хоть какой-то маломальский разговор. Он просто называл моё имя, пытаясь одновременно распахивать глаза пошире. Наверное, думал, что так я точно не устою.       После случая с Костей, но больше после поездки к Сосновскому Лёшка совсем с цепи сорвался: всю неделю только что на люстре не висел, стараясь обратить на себя внимание, но сегодня совсем разошёлся. И если сначала я развлекался, глядя на его потуги в открытую соблазнить меня таким хрестоматийно женским способом, то ближе к вечеру всерьёз стал подумывать о бегстве.       Лёшка и безо всяких игр мог заставить нервничать, ему не надо было прилагать особых усилий. Достаточно посмотреть, как он выходил из ванной, снова толком не вытерев голову, проводил рукой по лицу, шее, стирая сбегающие с волос капли. Я заставлял себя смотреть только на ворот его футболки, быстро темнеющий от воды. Я не мог прикоснуться к Лёшке. Знал, что восемнадцать, знал, что он мне не сын, да и отцовских чувств я к нему никогда не испытывал. Я всё понимал, но не мог, не хотел идти у него на поводу, подтвердив, что его долгоиграющий хитроумный план сработал, что он добился своего. Я должен быть стойким, должен быть последовательным. Нужно быть примером.       Хорошо, что выпячивая губы и хлопая глазами, Лёшка сейчас так по-дурацки выглядел, это помогало мне держать себя в руках. И пусть я давно забил на воспитание – не умею по науке, что поделаешь, – но всё равно хотел увидеть изменения. Пусть не такие глобальные, о которых читал, но всё же. Где результат? Лёшка же должен стать умнее и начать нормально себя вести.       – Назар-р-р... – Он не только не отставал, но даже тактику не менял.       – Прекрати меня так называть и личико сделай попроще, а то выглядишь как... – Обижать его – последнее дело, но терпение было на исходе.       – Понял, расслабься. – И Лёшка моментально исчез из комнаты.       Вот ведь озабоченный! Но, если подумать, в его возрасте пора иметь регулярный секс. Я же всё Макаренко утереть нос хочу, когда у него крышу от другого рвёт – потребности другие. А с гормонами ведь не поспоришь. Но почему вместо того, чтобы самому решить свои проблемы и желательно где-нибудь в другом месте, Лёшка приплетает меня. Чтобы снова, как обычно, кто-то другой нёс ответственность? Теперь вот обидится и будет дуться целый день. Детский сад какой-то.       – Назар, подгребай сюда, поговорить надо, – крикнул не-ребёнок наконец своим обычным голосом.       – Может, здесь поговорим, в комнате, Лёш? Зачем ушёл-то? Или на кухне удобнее?       Я настолько удивился внезапной перемене в его настроении, что слова сыпались из меня, как мелочь, сквозь прореху в кармане: часто и звонко. Последнее время я всё чаще вспоминал к месту и не к месту: «Дети не должны видеть наших слабостей» – это из последнего, что подкинул мне интернет про воспитание. А почему, собственно, «слабостей» и почему «дети»? Лёшка не ребёнок, и если подумать…       – На кухне – самое то.       Лёшка сидел за столом ко мне спиной, напряжённой и неестественно выпрямленной. Так и тянуло провести рукой по волосам, но я остановил свою ладонь в сантиметре от его головы.       – Сядь, а?       Лёшкин голос пугал. А когда я обошёл стол и сел напротив, выражение лица напугало меня ещё больше.       – Я к Димону твоему езжу по выходным. Знаешь же? С ним сначала полетал по приколу, потом с тренером начал заниматься, чтобы одному летать. Тимкины деньги тратил.       – Интересно. Мне ничего не сказали про твои полёты.       – Значит, не сдал, – хмыкнул Лёшка. – Я думал, тут же побежит докладывать. Он в первый день вообще чуть с поля не выгнал – требовал тебя лично, но увидел паспорт и заткнулся.       – Нравится летать?       – Нравится, – подтвердил Лёшка. – Только одного не пускают в небо. Другие, кто позже меня пришли, они уже без инструктора давно, а я... Твой Димон сволочь всё-таки, всех там обработал, никто не хочет меня с земли вести. Но я их всё равно прогну, никуда не денутся.       Я ждал, когда он перейдёт к главному, потому что с таким лицом как минимум сознаются в убийстве. Или начинают убивать – сосредоточенно и без эмоций. И то, о чём он пока не говорил, напрягало сильнее, нежели его тайные полёты.       – Я иногда думаю... Назар, а кто я для тебя?       – Что-то случи...       – Помнишь, ты сказал, что я могу попросить, чтобы ты молчал, так вот я прошу. Вчера я ездил к отцу в санаторий. Больничка у него какая-то крутая была, прикинь, потом путёвку бесплатно в санаторий подогнали. Короче, комната у него ничего так, жить можно. Говорит, бассейн есть, корт, сосны, лавочки всякие, птички. Отец вообще не в курсе, где я живу. Ленка только пугала, что всё расскажет. Про школу спрашивал, втирал про жизнь. Процедуры там у него какие-то... Не нравятся ему, жаловался. Говорит, что зарядку заставляют делать с ранья, что жратва больничная поперёк горла. Опять завёл про братские чувства. Тухлая говорильня, думал – сдохну, прям на сосне и повешусь. А потом так стало его жалко – с кем ему ещё разговаривать? Ленку он побаивается, Тим такой бред никогда не слушает, у них вообще с отцом не особенно. Ещё есть отцовский брат, дядь Петя, но он в другом городе. Выходит, кроме меня – никого. Прикинь, пока мы сидели, на меня шишка свалилась, прям на башку. – Лёшка потёр макушку, словно шишка упала только что, и отвернулся к окну: – Я не хочу как он, не хочу один. Ты рядом, а я всё равно... Там тихо, как в гробу. Будто уже закопали. Когда в электричке назад ехал, вспоминал, как отец уговаривал меня «принять в семью» левую тётку. Я в пятом учился. Он вдруг припёр её к нам домой, типа жена новая. Я им такой приём устроил... – Лёшка повернулся ко мне. – Ты играешь со мной или воспитывать нравится? На мне репетируешь, пока своего сына нет?       Мне было велено молчать, что я и выполнял с радостью. Я не знал бы, что отвечать. Усидеть на месте-то мне стоило огромного труда. И чтобы не сказать лишнего, я сцепил под столом руки.       – Хочешь жениться, чтобы как у всех? Чтоб дети и всё такое? – Он слепо смотрел перед собой. – Я запутался. Иногда мне кажется, что я нравлюсь тебе, а иногда... В тебе не один воспитатель сдох, а целая толпа. Ты влез мне в голову, заставил делать, как тебе надо. Я как зомби, у меня внутри скоро не останется ничего своего. Не хочу всё время думать, слова выбирать не хочу – мозг взорвётся! Почему нельзя ругаться? Весь из себя правильный, не видишь, что я насквозь фальшивый с твоим воспитанием? Тупой ты, хоть и умный. Я хочу угодить тебе, хочу понравиться. И может быть, тогда… Так кого тебе нравится трахать: парня, девчонку? Или ты со всеми можешь? Сейчас у тебя никого нет. Ведь, нет?       Получается, я точно отмерял эмоции, всё верно делал, иначе у меня ничего бы не вышло. Только что вышло-то? Значит, он поступал правильно лишь потому, что хотел понравиться. А я-то наделся, что Лёшка хоть немного научился контролировать в себе маленького избалованного мальчика.       – Короче, я могу уйти прямо сейчас. – Лёшка сосредоточено чертил полоски на руке: вдавливал ноготь и медленно вёл влево-вправо. – Не думай, я знаю, это Тим попросил тебя разрешить мне пожить здесь. Деть меня, убогого, некуда: отец в больнице, родной братец на дух не переносит. Тим вообще псих, когда я рядом, не то что ты. Я, когда снова пришёл к тебе, думал, что во второй раз по-моему будет. Облом. А ты правда не злился за огнетушитель, за этого... ну придурка этого, Костика, или вид делал?       Чем дольше Лёшка говорил, тем больше нервировал: он не нападал, не защищался и не ныл. Словно это и не Лёшка вовсе. Ещё вчера полчаса чтения могли всё поправить. Я даже согласился бы читать ему этот самый «Апельсин», главное, чтобы Лёшка стал опять самим собой – привычным, понятным. Но сегодня диван и книга уже не помогут.       С самого начала, когда я понял, что это самое чтение непросто мне даётся, думал всё бросить. Не смог. Лёшкин бубнёж без выражения, без знаков препинания, оживающий в сценах драк или убийств, его тело, привалившееся ко мне, рука, откидывающая назад выросшую чёлку, – я не хотел лишать себя этого. Я так прикипел к нему, что согласен был читать постоянно, только бы Лёшка был рядом, наглый и иногда совершенно ненормальный. Тогда во всём появлялся смысл. И слушать ему больше нравилось – главное, ничего не делать, а при случае можно незаметно заснуть. И читал я как актёр, с выражением. Доигрался. А как ещё? Лёшку было не пронять обычными приёмами: «Туда не ходи, этого не делай», вот и изощрялся.       Не злился я на Лёшку за выходки его тупые. Интерес был, любопытство, но не злость. Страх не отпускал. Только на самом деле я боялся не того, что с Лёшкой может случиться, а что он обойдётся без моей помощи и, получается, без меня. Тогда будет ясно: это всего лишь игра и я для него не важнее всех остальных. Тогда как он слишком много значит для меня. Иногда, проснувшись среди ночи, я подходил к дивану и смотрел, как Лёшка спит. Смотрел, едва сдерживаясь, чтобы не провести пальцем по его упрямому лбу, по носу, что он морщил всякий раз, когда узнавал, что сейчас заставят есть овсянку, по губам, вечно кривящимся то в ехидной усмешке, то в издевательской ухмылке. Может, надо признаться, что я держусь от него подальше лишь потому, что воспитатель, даже такой фиговый, как я, не имеет никакого права!..       – Когда я увидел тебя в первый раз, то решил, что я не я буду, если тебя не разведу. А потом… сам не знаю, всё закрутилось. – Лёшка сглотнул. – Удачно, скажи? Тиму есть куда подкинуть мелкое уёбище. Ты меня терпишь, потому что он попросил? Небось сразу к тебе попёрся – рассказал, бабла пообещал. Жить одному он мне так и так не дал бы, а тут – ты, то есть я со своим... Ну, короче…       Да если бы я не приласкал правой его драгоценного братца на пороге своей квартиры, то так и не знал бы ничего. Лёшка внешне совсем не похож на Тимура. Если только взгляд иногда прорывается, такой же оценивающий и борзый.       – Я понял, не грузись. Уговорю отца, он согласится, чтобы я пожил один в квартире, пока он не вернётся. Не прокатит – ещё чего-нибудь придумаю, но к Тиму по-любому не пойду. Отцу правду скажу потом, а то он кони двинет в своих ёлках. Короче, мне нравилось у тебя. Занудный ты, конечно, но всё равно. Помнишь, как я всю твою туалетную воду разбомбил? Вонища была-а-а!.. В музей зачётно сходили. После мусоров, что к нам в школу приходили, я думал, ты меня точно пинком под зад. – Лёшка потёр измученную руку, словно хотел стереть красные полосы. – Так бесил меня своим спокойствием, что я только и думал, как бы вывести тебя. Рыб, прикинь, до сих пор от меня шарахается. С Костиком по-дебильному всё вышло. Я прикололся, а он, та ещё блядь, не отказался. Самому противно. Выдыхай, я всё. Сумку собрал, остальные вещи отдашь Тиму. Денег возьму только до отца доехать, остальное тебе за моральный ущерб. Там осталось, я не всё потратил. Давай, увидимся как-нибудь.       Лёшка перестал терзать свою руку, встал и направился в коридор. За окном взвыла автомобильная сирена. Он всерьёз? Какой санаторий, какой отец? Этого не может быть. Лёшка передумает, даже до входной двери не дойдёт. Это полная ер… Негромко щёлкнул дверной замок, обозначив, что провожать никого не требуется и догонять поздно. Лёшка ушёл, вырвал из меня кусок и ушёл. Я всё ещё мог пойти за ним и сказать то, что он хотел услышать и что надо было сказать давно, но не двигался с места и продолжал выдавливать ногтем линии на руке: одна, вторая, третья. Гасла первая, и я начинал сначала. Сильнее, глубже, только бы... Ну не мог он уйти, это так непохоже на него!       Я сидел на бортике ванной и подставлял руку под воду, повторял за Лёшкой. Струя била в самый центр ладони, в линию жизни. Или судьбы. Всё кончилось. Слишком быстро всё завертелось и вдруг остановилось. Да только меня успело намотать на спицы. Лёшкина смелость или дурость, но ему удалось пробраться ко мне в квартиру. Только пробраться, больше ничего не выгорело. Я провёл мокрой рукой по лицу. Если один раз не прокатило, так почему ему не попробовать снова, с кем-то другим?       Правую ногу я уже не чувствовал, отсидел – всё смотрел на льющуюся воду. Ладонь ломило от холода. Лицо высохло, и кожу неприятно стянуло. Я снова умылся. Как у Лёшки открывался рот, когда я вёл себя не по его сценарию. Правда, удивить его получалось нечасто, но тем острее было удовольствие. У Лёшки реально отвисала челюсть, да так комично, что моя рука сама тянулась вернуть её на место. Но я не мог дотронуться, иначе он перестал бы меня слушаться. И уважать. Я поднялся на ноги.       Перед кем я ваньку валяю? Лёшка появился в моей жизни только потому, что захотел развести на секс случайно встреченного в подъезде мужика. А раз его высочество возжелало, значит, всё так и должно быть. Потом, когда я привык к нему, когда сам почувствовал, что… К чёрту! Я ждал, чтобы Лёшка захотел по-другому, не так, как желают избалованные дети очередную игрушку в магазине. Но, наверное, слишком мало прошло времени для этого, и не умею я воспитывать. Любовь? Плохо у тебя с любовью, Евсеев, двойка тебе по любви. Главное, чтобы Лёшке ума хватило в своей очередной влюблённости на отморозка какого-нибудь не нарваться. Если бы мне попался такой, как Лёшка...       Я завис, ошарашено глядя в зеркало. Так он давно уже попался – я смотрел на своё отражение с по-дурацки вытаращенными глазами. Лёшка был здесь, он был мой. Я нашёл своего волчонка. И ведь знал, но не разрешал ни ему, ни себе. Только и делал, что наблюдал за ним, как он привыкает. Мне нравилось разговаривать с ним, просто видеть его. Нравилось учиться жить вместе. Лёшка занимал все мои мысли, я будто стал острее видеть. Он втянул меня в какую-то другую, яркую жизнь, в свою жизнь, и сейчас терять её было невмоготу. Зачем я отпустил его?       А всё-таки я молодец, нормальный у меня пацан получился. Как он сейчас разговаривал: не истерил, не обвинял и не упрашивал, качая права, как всегда. Получается, научил Лёшку чему-то, выходит, всё не зря. И теперь, когда он найдёт парня, сможет построить нормальные отношения на равных. Какого чёрта! Всё это время я старался для кого-то другого? И всё, что я вложил в него, всё, чего мы вместе достигли, теперь надо отдать? Отдать Лёшку другому?! Ну уж нет!..       В коридоре грохнула входная дверь. Я выскочил из ванной. На пороге со скучающим лицом – Лёшка: опёрся на косяк, сложил руки перед собой. Рядом валялась сумка.       – Долго мне ещё торчать на лестнице?       Я с силой потёр лицо ладонями.       – Смотрю, пар из ушей уже повалил. – Лёшка потёрся лопатками о стену. – Не надоело себе мозг выносить? Так хочешь остаться правильным? Молодца! А если я после такого стресса экзамены завалю? Об этом не хочешь подумать?       Лёшка издевался, в его сарказме можно было утонуть. Захлебнуться. Пить хочу. Его. Я проглотил все насмешки, всё, что он подготовил. Губы, прохладный язык...       – Сволочь! Ты сволочь, скотина! – Лёшка вырвался, отпрянул и тут же запрыгнул на меня, обхватив ногами за пояс, замолотил кулаками по плечам. – Какого хера ты не остановил меня?!       Перестав драться, он вцепился в мою футболку. Оказалось, что две руки много для тощей Лёшкиной задницы, поэтому другой я обнял его за спину, притиснул к себе. Захлебнувшись воздухом, он задушено пискнул в ответ. Я ослабил хватку, опасаясь сломать ему рёбра, и Лёшка начал сползать. Чтобы не мешать ему встать на ноги, я разжал руки.       – Не взду-умай, – в бешенстве зашипел он, пытаясь забраться по мне, словно по канату. Я подхватил его снова. – Ещё раз отпустишь, нос откушу! – Лёшка цапнул меня зубами за нос и сразу потёрся о него щекой.       Внизу ухнул доводчик, следом загудел лифт. Перехватив Лёшку поудобнее, я пинком загнал в квартиру его сумку и захлопнул дверь.       – Ну, – заёрзал Лёшка, – теперь что?       Я же будто очнулся. А если его помешательство кончится: день, другой и всё пройдёт?       – Опять себе мозги ебёшь? Не надоело? Ну какой ты тупо-о-ой! – Лёшка закатил глаза. – Не надейся, ты от меня не избавишься.       – Пугаешь?       – Предупреждаю. И если ты опять… и… не дум…       Наверное, у него была заготовлена речь, которую он, несмотря ни на что, пытался договорить, но в конце концов бросил попытки и сосредоточился на том, чтобы самому быть главным. Его упрямые губы, бестолковый, наглый язык… Я сделал ещё одну попытку остановиться:       – Лёш, мы с тобой должны серьёзно…       – Если это очередное воспитание, – он сделал глубокий вдох, – то я просто убью тебя, – и сам вжался губами в мой рот.       Он снова разыграл целый спектакль. Зато я перестал бояться.