The Broken Soldier

Тяжелый удар звенит металлом, отдается эхом от стен, медленно гаснет и неожиданно взрывается в воздухе смехом. Грудь солдата вздымается от дыхания, пока его ледяные глаза из-под сведенных бровей смотрят на смеющийся рот капитана. Тот трясется от хохота, почти счастливого, скрипучего с непривычки, такого чуждого для этих стен, что кажется, они вибрируют в такт и вот-вот рухнут, погребая под собой призраков Гидры. Капитан пользуется замешательством и, не прекращая смеяться, бьет солдата, скидывая его с себя. Мощное тело отлетает, будто весит в два раза меньше, металлические пальцы скрежещут о пол, перекрывая смех, заставляя его замолкнуть. Мышцы работают, как пружины, рефлексы, отточенные до остроты кромки боевого ножа, подкидывают вверх, и он, кажется не поднимается даже, только продолжает движение и неизбежно оказывается стоящим на ногах. Они кружат, как два зверя, друг напротив друга, на расстоянии броска, одного выверенного удара. Мир вокруг размывается, отдаляется, теряет последние краски. Они смотрят глаза в глаза, за каждым движением взгляда и изменением рельефа мышц. В воздухе дрожит напряжение, опасность, а на едва заметно изогнутых губах капитана – готовый снова сорваться смех. Грязный свет тусклых ламп играет на гранях бионический руки, горит огнем внутри холодных глаз. Время замирает, сжатое между ударами сердца, и выстреливает вместе с тем, как солдат срывается с места. Его атака стремительна настолько, что даже капитану приходится приложить усилие, чтобы остановить ее. И тут же взять в захват, напасть самому и получить еще один удар. Они расцепляются, расходятся по шагу назад, и танец продолжается. Два самых опасных хищника, два навечно связанных звена на вершине пищевой цепи, два совершенных произведения Гидры кружат, рассекая пространство атаками. Их сражение – произведение искусства, череда выверенных, завораживающих движений, опасных соприкосновений, ударов, от которых дрожит воздух и расцветают на коже кровавые цветы, огня в глазах, от которого плавится вездесущий лед. Капитан улыбается, чувствуя на губах стекающую из разбитого носа кровь. Он может делать это весь день. Металлическая рука издает самые прекрасные звуки, если заломить ее за спину, заставить напрячься в попытке вырваться искусственные мышцы. Свобода приходит с бликом на лезвии ножа и брызгами крови на полу. В руке капитана появляется такой же. Он тренируется и с щитом на тот случай, если погибшего Роджерса когда-нибудь раскопают из-под альпийских снегов, но после обновления он понял, что лучшая защита это нападение. И он нападает, неотвратимо и безжалостно, бьет, режет, сам получает удары. Они швыряют друг друга на пол, бьют о стены, душат и вырываются из захватов, ставят блоки и сходятся в противостоянии снова и снова. Чтобы продолжать, не сбавляя скорости, не зная усталости, как совершенные машины. Их мир сейчас – танец в блеклом ничто, искры жизни и капли крови, все гуще устилающие пол. Капитан перестает смеяться, солдат перестает хмуриться. Они оба собраны, они, кажется, повторяют, дополняют друг друга, и плетение узора из выпадов, блоков, уклонений и обманных маневров все больше похоже на транс, на вход в маленький мир, где нет ничего, кроме них двоих, их крови и их боли. Там, внутри, они на равных, они рядом, они доверяют друг другу, и боль – просто часть тренировки, вдруг становится почти приятной. Там нет вины и сожалений, нет рассыпавшегося льдинками прошлого и будущее, которое им даст Гидра, еще не наступило. В этом коконе из движений, в окружении красных капель на бетонном полу они самодостаточны и наконец-то свободны. Это почти как секс. Близко, горячо, только для них двоих. Каждое движение, касание, взгляд, вздох, вырывающийся вместе с выбитым из груди воздухом, имеет сакральное значение. Они находят ритм, вплетают танец движений в дыхание, которое, кажется, стало одним на двоих, в лязг металла и теряющееся под потолком эхо. Под пальцами перекатываются сильные мышцы, до мурашек холодит металлическая рука. Удар – почти как ласка. Брызги крови на лице, своей и чужой, смешавшейся, уже неразделимой, как символ единства. Капитан любуется своим солдатом и старается ударить сильнее, задеть его, будто чувства духовные можно передать через физические. Он терпит, когда солдат опрокидывает его на пол, прижимает, оставляет на шее порез, свою метку. Он снова почти смеется, глядя, как солдат едва заметно хмурится и останавливает себя, чтобы не вогнать нож слишком глубоко. Капитан оставляет метку тоже – лезвие под ребрами и расплывающееся влажное пятно на темной форме. Это почти как секс, и когда они заканчивают, лежащие посреди тренировочного зала в россыпи красных капель, переплетенные, растрепанные, когда с тихим лязгом в унисон на пол падают ножи, капитан запускает пальцы в волосы солдата, кладет руку ему на затылок, и тот припадает к нему, стискивая треснутые ребра, целуя разбитые губы, опускаясь к порезу на шее. Они больше не соперники, и солдат не оказывает никакого сопротивления, когда оказывается снизу, когда его лишают инициативы, свежая рана тянет, а рука скрежещет об пол. Они продолжают в тесной бесцветной комнате, побросав одежду, наскоро позаботившись о ранах. На узкой кушетке с тонким матрасом они не намного нежнее, чем на тренировочном ринге. И снова не побеждает никто, а может быть выигрывают оба. Гидра позволяет им провести эту ночь вместе. А на утро капитан скрывает себя под формой и впервые покидает стены своего ледяного дома. Он стоит под тускло-голубым небом, слушает птичьи крики, вдыхает запахи пожухшей травы и пыли, его лица касается ветер, и бетон больше не смыкается над головой. Свобода, к которой он так стремился когда-то, лежит перед ним открытым полем, разматывается во все стороны извилистыми дорогами, но ему уже все равно. Задание. Гидра. Баки. Он следует указаниям, находит цель, устраняет и исчезает до того, как его мог хоть кто-то заметить. Задание выполнено, и он возвращается назад, в холод, в серость, к идеалам, смыслу и огню на кончиках пальцев. Он идет обратно, полный жизни и предвкушения, стремящийся пропасть в родных руках, и натыкается на ледяную стену. Его солдат, его Баки бросает безразличный взгляд, ни один мускул не дрогнет на его лице, он отвечает, но голос бесцветный. Он не ждал возвращения, потому что пустые оболочки ждать не умеют. Роджерс оставляет его, докладывает о выполненном задании и добирается наконец до людей в белых халатах. Роджерс спрашивает какого черта. Он держит лицо и сжимает кулаки, пока человек в белом безразличным тоном объясняет ему, что эмоциональная связь будет только вредить. Идеальный механизм, даже если он создан из плоти и крови, не должен привязываться, чувствовать, сомневаться и ошибаться из-за этого. Капитан подается вперед, опирается на стол, нависая над человеком в белом, и может поклясться, что в этот момент за линзами очков безразличие сменяется страхом. Роджерс говорит спокойно, едва ли не с интонациями лектора, а может рекламщика, который продавал желание идти на войну. Он объясняет, как глупому ребенку, не понимающему самых простых вещей, что связь сделает их сильнее, подпитает злость, даст закончить любую работу. Слаженная команда будет работать лучше, чем два идеальных, но не связанных ничем солдата. Два идеальных солдата не потеряют верность, если в этих пустых и холодных стенах согреют друг друга. Они не забудут, что это все дала им Гидра, и будут боготворить тех, кто наконец позволил им быть вместе. Повисает тишина. Человек думает и наконец кивает согласно, а Роджерс перестает нависать над ним готовой обрушиться в любую секунду глыбой. В его глазах, словно блик на льду, сияет довольство собственной победой, и он уходит. Он говорит со своим солдатом, гладит его напряженные руки и лицо, разглаживает складку между бровями, улыбается и просит улыбку в ответ. Он благодарен Гидре за преображение, но кипит от того, что она пытается забрать его Баки. Он обнимает его, зарывается в волосы, целует, просит вспомнить. В голове солдата грубо разорванный на куски мир с висящими с краев нитками. Капитан находит нужные, тянет аккуратно, одними словами, касаниями, взглядами запуская в памяти цепочки прошедших событий, и следит, как меняется выражение глаз, как сжимаются кулаки, как он двигается ближе. Роджерс заполняет собой все, вытесняя Гидру, сменяет вечный холод касаниями теплых рук, разбавляет серость голубизной глаз. Время отходит на второй план, течет где-то в параллельной плоскости, теряет свою важность перед тем, чтобы вернуть солдата. Он никогда не будет прежним Баки, как и его капитан никогда не станет снова малышом Стивом, но связь между ними неразрывна, она находит путь в измененных телах, заново прорастает в перестроенных нейронных связях. Что бы не менялось вокруг, как бы не менялись они сами, от этого никуда не деться, они должны быть рядом, они нужны друг другу, это словно нерушимое условие, константа, которая не дает развалиться любому из миров. И когда Барнс называет его по имени, пусть не вкладывая больше тех значений, что были целую жизнь назад, но все же вспоминая то, что есть сейчас, то, чего пытались лишить, Роджерс улыбается и заключает его в медвежьи объятия. Они лежат на жестком матрасе, холодный свет чуть мигает на потолке, теплые пальцы оглаживают идеально подогнанные металлические пластины на руке. Роджерс рассказывает о задании. Он говорит о мире за бетонными стенами, о небе высоко над головой, расчерченном проводами и стаями птиц, о ветре, свистящем в ушах, о тысячи зданий и десятках тысяч людей, которые ничего не знают, у которых нет цели. Которые почему-то свободны. Он говорит, что они хорошие солдаты, они доказали это, они идеальны и сделают таким же мир. В следующий раз они наверное окажутся по ту сторону вместе. – Это будет почти как свидание, – говорит Роджерс. И больше не те, никому не интересные двойные, воспоминания о которых еще копошатся призраками глубоко в голове. Настоящее, только для них двоих. Барнс фыркает с усмешкой, и это выражение кажется таким непривычным для его лица. Стив хочет видеть его чаще. Он поворачивается, ложится лицом к лицу, смотрит в глаза, кажется, тонет в них, и будто хватается за соломинку, касается лица Баки кончиками пальцев. Руки, которые убивали, не должны касаться так нежно, но ему все равно. Они будто снова на тихом островке посреди бушующего океана. – Давно хотел сказать тебе... И на этот раз им ничего не мешает.