The Broken Soldier

Срывающийся, утопающий в боли крик бьет по барабанным перепонкам. Роджерс слушает его, стоя каменным изваянием, его лицо почти ничего не выражает, его глаза – толстое мутное стекло, за которым не разглядеть настоящих чувств. Где-то глубоко под каменной коркой напрягаются мышцы, тело просится в бой, защитить, забрать, прекратить, но холодный разум заставляет вдохнуть через сжатые зубы и расслабиться. Пора бы уже привыкнуть. Капитан давно привык на самом деле, только прячущаяся где-то за стальными нервами совесть по имени Стив никак не может смириться. Кричит из своего маленького, заваленного переломанным хламом из прошлой жизни уголка, что нельзя позволять им мучить Баки, нельзя возвращать его в щупальца Гидры, нельзя так спокойно слушать крики и монотонно повторяющиеся десять фраз кода. Он кричит где-то внутри, бьёт кулаками об выстроенные Гидрой стены, но не может достучаться, не может ничего изменить и замолкает в бессилии. Роджерс не меняется в лице, только глаза, кажется, начинают ярче сиять ледяным блеском. Он знает, что он сильнее хилого парня из Бруклина, у которого не осталось ничего, кроме идеалов и заваленного поломанным хламом уголка на задворках сознания. Роджерс чувствует, что он в порядке. Совесть по имени Стив молчит и будет молчать. Этот мертвый хороший парень пытается заполнить собой все темные промежутки памяти, вернуть им забытые краски, шепчет, потому что, наверное, не может говорить громче, и раз за разом проигрывает. Он жалок со своими сантиментами, сожалениями и проклятиями того дня, когда разодранными в кровь руками отдал две жизни врагу. Собранный заново, лишенный изъянов капитан тот день боготворит. Он не знает наверняка, но чувствует на уровне инстинктов, что недобитый хороший парень исчезнет вместе с последним, что его держит в этом сером холодном мире – Баки. Поэтому Роджерс так хочет скорее превратить его в идеального солдата, уничтожить единственный недочет в собственной конструкции. Он сам уже переродился, стал сильнее, совершеннее, и хочет того же для Барнса. Тогда они будут на равных, тогда они, может быть, даже смогут быть вместе. Он хочет поразить две мишени одним выстрелом. Он не понимает, почему этого же не хочет Барнс. Почему так цепляется за прошлое, которое давно погребено под снегом на дне альпийских ущелий, за нелепые попытки побега, заранее обреченные на провал. Солдату, одному или двоим, не победить тысячеголовую Гидру. Роджерс понял это, увидел в отражении тысячи стеклянных глаз новое будущее и присоединился. Он хочет, чтобы сержант Барнс тоже это понял. Ради этого капитан делает все, что в его силах. Он добровольно идёт на то, против чего дрался бы раньше. Он носит маску, склеенную из воспоминаний малыша Стива, смотрит его невинными, полными сожаления глазами и касается Баки так, как касался бы мертвый хороший парень. С его губ слетают сладкие, но пустые слова. Роджерс обманывает и называет это ложью во благо. Баки лжи не видит, а может просто не хочет видеть ее. Он вообще больше ничего не хочет. Он смотрит одним и тем же взглядом на Стива, на солдат в одинаковой форме и на докторов, отличающихся от остальных только белесыми халатами на плечах. Он смотрит сквозь них всех, и в его глазах звенящая пустота, а в мышцах податливая сталь. Он сломан, разбит на осколки, перемолот в пыль, в пластичную безвольную массу. Гидра запускает свои щупальца внутрь, болью, препаратами и десятью фразами кода лепит идеального солдата, Роджерс своими на контрасте мягкими прикосновениями лепит что-то ведомое и нужное только ему. Роджерс не говорит, что весь побег был постановкой, театром для одного зрителя, спектаклем с единственным верным концом. Роджерс сыграл злого демиурга с ангельским взглядом, расставил акценты, дал надежду, глоток свежего морозного воздуха, пахнущего свободой, и вышиб его тяжелым ударом по ребрам. Стив предал своего Баки. Во второй раз отдал его в лапы Гидры, не предупредив, не спросив, решив все за него. Запертый в клетке воспоминаний малыш Стив не может этого простить, он бушует где-то в подкорке, но не может пробиться. Его крик застревает в горле Роджерса, его отчаянная мольба погребена подо льдом непроницаемых глаз. Баки ничего не узнает. Ему нужно было потерять все, чтобы двигаться дальше, чтобы стать больше, чем обычным человеком, стать идеальным солдатом. Капитан сделал это для него и повторил бы снова. Баки потерян, сломлен, и все, что его держит, не давая забыться в вечной холодной пустоте – теплые руки Стива. Он послушно утыкается в них, дает вести себя дальше, и он больше не хочет знать, куда они идут, потому что отсюда нет выхода. Баки чувствует тепло в своих руках, видит голубые, не серые, как все вокруг, глаза, и доверяет снова. У него не осталось ничего другого, ничего, за что еще можно держаться. Баки не знает, что они не всплывают, а вместе идут ко дну. И, кажется, ему все равно. Капитан не может его за это винить. Когда он гладит почти своего Баки по волосам, заглядывает в глаза, будто покрытые толстым слоем грязного стекла, он видит свистящую пустоту в его голове. Гидра хорошо справляется со своей работой. Он знает все, или почти все, методы, он сам помогал с разработкой некоторых. Еда и вода медленно, капля за каплей, сводят с ума. В сон проникают низкочастотные волны, опутывают своей неслышимой сетью. Электроды нежно гладят виски, а в следующий момент заставляют кричать и выгибаться, впиваясь ногтями в подлокотники кресла, к которому пристегнуты руки. Его тренируют, учат не чувствовать боль, сплевывать кровь и подниматься раз за разом. Учат тело отвечать быстрее, чем придет осознанная команда от мозга, учат быть машиной смерти – послушной, быстрой, точной. Роджерс следит за процессом каждый день, за тренировками, за сном, за креслом, похожим на пыточный стул. Он смотрит, как страдает чужое тело, и, кажется, запертый внутри малыш Стив делит боль со своим Баки, чувствует ее каждым нервным окончанием и хочет забрать ее всю, лишь бы родной человек не страдал. Он кричит вместе с Баки, когда по нему пускают ток, зачитывая слова кода, разбивает вместе с ним руки в кровь, вместе с ним медленно тонет в холодной темноте. Он может делать, что хочет в своей западне, только спастись и спасти у него никогда не получится. Капитан знает это и лучшей тактикой выбирает игнорирование. Капитан научился разговаривать со своим разобранным на части солдатом, вместе с ним держать в руках общие воспоминания, помогать ставить кусочки мозаики на нужное место, обтачивать мысли до нужной формы. Он смотрит в пустые глаза и наполняет их желаниями. Баки должен хотеть служить Гидре, должен хотеть сражаться и умереть, если потребуется, за нее. Баки должен хотеть Стива. Этого нет в плане, но именно эта мысль приживается лучше всего. Капитан видит это, убеждается каждый раз, когда они встречаются. Каждый день в нем остаётся меньше Баки и становится больше Солдата. С каждым разом он дольше фокусируется на лице капитана, прежде чем узнает его и улыбнется, слабее и слабее, одними губами, почти не меняясь в безучастном взгляде. Только где-то совсем глубоко, как у самого Рождерса, горит слабая искра последнего тепла, которую они сохранили. Застрявший между двумя личностями, между холодом, который, кажется, Гидра вводит прямо под кожу, и огнем, оживающим на кончиках пальцев, стоит коснуться друг друга, Солдат, Баки, слаб, но Стив протягивает ему руку и обещает, что все скоро закончится. И оно кончается, каждый день, в объятиях беспамятства после тренировок, чтобы начать сначала. Солдата водят по грани, и каждый раз она все острее. Баки, добрый улыбчивый парень из Бруклина, теряется в обрывках нечётких воспоминаний, стирается, оставляя на своем месте серое пятно, ломается, падает, он не может поднять голову, не может закричать, не может подать знак. Каждый день острая грань отсекает от него ещё часть, обрывает связи, заставляет потерять себя в глубине солдата. Каждый день вместе с ним где-то в своем уголке понемногу умирает совесть по имени Стив. Каждый день из холодной, отдающей звенящим криком темноты солдата вытаскивают сильные руки. Они обнимают, прижимают к широкой груди, баюкают в своем тепле и дают обо всем забыть. Тихий шепот теплым дыханием касается уха, слова перетекают друг в друга, сливаются, лишаются смысла. Смысла лишается, кажется, все вокруг, кроме Стива. Солдат, Баки, помнит это имя. Это имя играет красками летнего дня, солнечными лучами касается лица, тихим шепотом срывается с губ. Стив улыбается, когда слышит его, и целует своего Баки, своего Солдата. На короткое мгновение вечный холод вокруг них рушится, осыпается ледяной крошкой, а привычная, незаметная уже боль, исчезает совсем. День за днём, пока за толстыми серыми стенами падает и тает снег, пока встает и скрывается за горизонт солнце, мир продолжает жить без двоих пропавших в Альпах солдат. Мир не сломался, не разрушился, не изменился до неузнаваемости без них двоих. Мир оказался гораздо сильнее, чем они. Только мир этот где-то бесконечно далеко, за толстыми серыми стенами, за стерильным холодом, за разбитой вдребезги памятью. В новом мире Роджерса мало деталей, мало оттенков, запахов и звуков. В новом мире Роджерса нет ничего лишнего, лишних воспоминаний, лишних мыслей, лишних людей. В этом дивном новом мире имеют значение только два солдата и тысяча глаз Гидры. Они смотрят всегда, днём и ночью, в любой промежуток одинаково серых суток, но, пока солдаты выполняют приказы, им, кажется, все равно, чем они заняты в оставшееся время. И совесть по имени Стив уже почти не мешает. Новый мир солдата, которого когда-то звали Баки, раздроблен, разорван на куски и заботливо склеен руками Роджерса. Его новый мир состоит из нежелания вспоминать прошлое, пульсирующего в затылке кода и контраста теплых губ с холодным металлом руки. В его новом мире он подчиняется приказам Гидры и сильным рукам на своем теле. И когда сухой бесчувственный голос говорит ему "Доброе утро, солдат", он отвечает: – Я жду приказаний.