Секс, наркотики и Чарльз Ксавьер

«Жди меня, и я вернусь». Эти слова были не о Эрике Леншерре. Он был одним из тех многочисленных парней, которые слезно обещали перезвонить, но никогда не делали этого. Дерзкий, грубый, хамоватый, независимый. С первого взгляда казалось, что это типичное клише бабника. Возможно, это так и было, но эта маска скрывала за собой обиженную и обозленную на весь мир душу. Эрик в детстве с головой пропитался пошлостью, злобой и грубостью, поэтому и вел себя так же, просто не зная другого образа жизни. Он не любил дневной свет, затяжные отношения, лживых предателей, чай по утрам вместо кофе, грязные простыни и изучающие взгляды на себе. Он спал днем, а ночью выходил «на охоту». Чаще всего его локацией оказывались клубы, где он цеплял девочек за пару коктейлей и тащил в свою небольшую однокомнатную квартирку, а утром выпроваживал ее за дверь, не давая даже возможности нормально одеться. Иногда он прекращал свои похождения по «блядушникам» и просто безвылазно сидел в своей квартире неделями, затарившись перед этим тоннами алкоголя. В такие моменты он чувствовал себя свободным ото всех оков — делай, что угодно. Пой, танцуй, ходи голышом, смейся до боли в животе и скулах, мечтай, твори. Так же Эрик любил ночные прогулки. Днем его и пинками не выгонишь на улицу, зато ночью его душа рвалась из четырех стен наружу. Ночью, когда прохлада нежными руками охватывает тело, а яркие звезды завораживали своим сверканием, холодный воздух очищал голову и выносил мрачные мысли на мусорник. Конечно же, они обязательно вернутся еще, но в такие моменты им просто нет места. Пустынные, винтажные улочки с тускло горящими огоньками из окон или фонарных столбов завораживали намного больше, чем толпы чересчур веселых людей и ярко мигающих тучный гирлянд, которые слепили глаза и искажали реальность своим броским, ярким освещением. Редкие прохожие, на удивление, не раздражали, а наоборот интересовали. Чаще всего это были собачники, выгуливающие своих псов. Крайне редко Эрик заговаривал с этими людьми, и те любезно отвечали на его вопросы и разрешали погладить своих питомцев. Эти ночные разговоры со случайными прохожими возмещали нужду в общении и социуме, ведь кроме них он еще перебрасывался парочкой фраз с «цыпочками» из клубов да с продавщицами в магазине. Этого ему вполне хватало c головой. Ну, то есть, Эрик не жаловался. Привык с детства идти одному. К слову, о детстве… Страх. Он сковывает, не дает пошевелиться или даже вздохнуть, свинцом наполняет конечности и голову. Раньше он не верил в россказни про страх. Он думал, что они все выдумывают, чтобы напугать его самого. Но теперь он поверил. В голосе звенящая тишина, а сердце сходит с ума, словно хочет вырваться из грудной клетки наружу и ускакать прочь. В горле пересохло, и он даже боится сглотнуть, потому что ему кажется, что это прозвучит слишком громко и разорвет тишину на части. Сначала она идет покорно, повесив голову, но затем видит, как солдаты смотрят на пол и видят детскую одежду. Они переглядываются и понимают, что здесь есть еще и ребенок, а она им солгала. Такое не прощается. Мать уверенным взглядом встречается с глазами глазами сына, сверкающими в темноте, и выкрикивает свое последнее слово: — Беги! — кричит она и кивком указывает на дверь, отталкивая немца от дверей, чтобы освободить выход. И вот страх сковывает его всего лишь на секунду, но она кажется ему вечностью. Он растерян, он не понимает, он не хочет оставлять ее одну. Но в голове эхом отдалось «Беги!!!», и он подрывается с места. Фашисты не успевают отреагировать, а он уже бежит прочь. Страх гонит его, обдает затылок ледяным дыханием, толкает сильными руками в спину. Он оказывается глубоко в лесу, прежде чем успевает опомнится. Один из солдатов погнался следом, но, пробежав сотню метров, понимает, что малец ушел и его не догнать в ночной тьме, еще и в лесу. Она солгала им, сказала, что живет одна и что бездетна. Но они никогда не прощают и ничего не забывают. Наказание следует незамедлительно. Громкий, одиночный выстрел рассеивает спокойною тишину ночи. Горячие слезы стекают по обледеневшим, грязным щекам. Ноги уже отказывают идти, а голова ходит ходуном и разрывается от боли. Физической, душевной. Они убили ее. Хладнокровно, быстро, расчетливо. Им это не составляло труда. Очередное мертвое лицо не отпечатается в их памяти, не будет приходить в ночных кошмарах. Они просто исполняют приказ: всех собрать и отвезти в концлагерь, сопротивляющихся ликвидировать. Бездушные марионетки, выполняющие задания без любых оговорок. Иначе — смерть. Убийство человека приравнивалось к убийству животного. Это просто вынужденная мера, потребность, избавление от неугодных, очищение от грязи, создание новой, лучшей нации. Либо со щитом, либо на щите. Тело просто отказывалось работать. Ноги заплетались, дыхание сбилось и теперь было тяжелым и прерывистым. Каждый удар сердце протяжным гулом раздавался в голове. Казалось, что этому лесу не было ни конца, ни края. Ветки все били и били по лицу, впиваясь в кожу жесткими иглами и оставляя неглубокие, но раздражающие ссадины. Он шел сквозь непроглядную чащу уже часа четыре, а просвета так и не было. В босые, окоченевшие от холода ноги впивались иголки и ветки. Ледяной ветер пронизывал до костей, особенно учитывая тот факт, что на нем была всего лишь тонкая хлопковая ночная рубашка и такие же брюки. Солдаты вторглись в их дом поздно ночью, когда семья уже собиралась спать. Он едва успел спрятаться в шкаф, как они ворвались и сразу же схватили мать. Он убежал, гонимый страхов, и оставил ее одну. Он оставил ее погибнуть в одиночестве. Ее больше нет. Он остался в этом мире совершенно один, брошенный, никому ненужный. Бездомный, помойный пес. Сесть и отдохнуть сейчас означало замерзнуть насмерть. Лишь движение поддерживало его жизнь, и так висящую на волоске. Могло произойти что угодно: могло напасть дикое животное, могли фашисты все-таки найти его и расстрелять лишь за попытку побега, мог напасть бродячий разбойник и зарезать его лишь для веселья. Ему казалось, что еще шаг — и он упадет замертво. Плевать, что будет. Он был согласен закрыть глаза и заснуть вечным сном. Его уже устраивала и такая перспектива, но вот лес стал редеть, и впереди уже виднелись редкие кусты, а не непролазная чаща. Перед ним оказалась поселение. Оно явно не было его родной деревней, так как даже сами дома не были похожи ни на одну из построек его деревушки. Взгляд сразу же упал на дом, выделяющийся среди всех остальных жилищ. Он был побольше и явно побогаче. В окнах не горел свет, поэтому он решил зайти туда. Своровать немного еды и согреться. Утром он уйдет, не оставив и следа, будет искать что-то, сам не зная что. Новой жизни, наверное, ведь в его старую ворвались, разрушили и оставили лишь пепел и прах, который никогда не будет развеян по ветру. Пытаться войти в дверь было плохой затеей, естественно, ведь она была заперта. К счастью, одно из окон на первом эта было приоткрыто настолько, что он мог легко залезть внутрь. Было темно, но луна немного освещала помещение, и по очертаниям он понял, что это была кухня. Справа от него стоял огромный черный шкаф, и от него шел приятный аромат. Черт, да там же еда, и судя по габаритам шкафа, ее там немало! Вечно голодный и тощий Эрик подошел к буфету и распахнул его дверцы, начиная судорожно поедать все, что ему попадалось на глаза. Остатки мяса, какие-то овощи, фрукты, хлеб — все это исчезало во рту с безумной скоростью. Единственное, что отравляло триумф — все в этом доме приносило шум и скрипело: половицы, дверцы, рама окон. Из-за спешки и неосторожности он с громким звоном уронил блюдо с фруктами на пол, а те раскатились по всему помещению. — Кто здесь? — детский голос раздался из противоположного конца кухни, и через секунду слабый, трепыхающийся огонек запрыгал по стенам, озаряя бледное, испуганное лицо мальчика. Было видно, что он спал, а шум его разбудил, и он решил сходить и проверить, в чем дело: волосы были всклочены в гнездо, глаза были хоть и перепуганными, но сонными в то же время. Мальчик увидел, что незваный гость был мальчишкой его лет, только выглядел он намного беднее его самого. Обитатель дома не боялся маленького воришку, и подошел к нему с приветливой улыбкой на губах. — Как тебя зовут? — спросил паренек и зажег керосиновую лампу, что позволило разглядеть ровесника лучше. Худой и высокий, посиневший от холода, босой и в разорванной одежде. — Эрик Леншерр, — гордо проговорил ребенок и оценивающим взглядом осмотрел своего нового знакомого. Невысокий, с утонченными и аристократическими чертами лица да вьющимися волосами. Сразу же было видно, что он был чистых кровей. — А я Чарльз Ксавьер, — мальчуган пожал руку Эрика, которая на его удивление была просто ледяной. — Ты голоден? Угощайся. И вообще, тебе не нужно больше воровать. Вот с чего началось такое нелепое знакомство двух испуганный детей. Правда, каждый боялся своих демонов, и иногда, закутавшись в плед и попивая горячий чай, они по-детски наивно смотрели друг другу в глаза и делились своим самым сокровенным и наболевшим. Эрик на всю жизнь запомнил глаза Чарльза. Небесно-голубые, пронзительные и завораживающие. В них хотелось утонуть хотелось разрешить этому океану захлестнуть тебя с головой. Позже эти глаза преследовали Эрика всю жизнь. Они являлись ему во сне или же просто их образ мелькал в голове буквально на секунду. Все прочие черты лица со временем размылись и смазались, но именно глаза будто выжгли металлом в мозгу. Мать Чарльза работала в правительстве, поэтому постоянно была в длительных командировках, которые затягивались еще на более длинный срок, чем она обещала. И Ксавьер привык к этому: привык жить один, привык учиться всему самостоятельно. У него, как ни странно, не было друзей — он был один. Он еще не знал злости и коварства мира, и поэтому каждый мог его прочесть, как открытую книгу. Чистый, невинный ангел, не знавший боли, страданий, лжи, смерти. И когда Эрик появился в его жизни и рассказал о всех ужасах окружающего мира, то наивное дитя поклялось, что никогда не будет таким. Поначалу он даже не хотел выходить из дома, боясь сразу же напороться на одно из многочисленных зол. «Ты как глупенький щенок, Чарльз. Всему тебя надо учить», — смеялся в ответ на это Эрик, но каждый раз помогал Чарльзу во всем, в чем он нуждался. Они были невероятно дружны. Как гласит закон, противоположности притягиваются. Грубый, жесткий, твердый Эрик и покладистый, добрый, невинный Чарльз. Иногда бывало так, что они менялись ролями: Эрик был добр к Чарльзу и выполнял все его желания, а тот же вредничал и дерзил. Но такая идиллия продолжалась недолго. Мать обещала вернуться через полтора месяца, не учитывая ее вечные опоздания. Но все пошло не так, как хотелось, и вернулась всего лишь через три недели. Причем сделала она это ночью, тихо прокрадываясь в дом, словно воровка. Женщина захотела поцеловать своего сына после долгой разлуки, но в постели своего мальчика обнаружила совершенно другого ребенка. Сразу же поднялся крик, оба ребенка проснулись и были очень напуганными. — Какого черта, Чарльз? Кто это? — от шока и постепенно закипающего гнева мать не следила за своей речью, и из ее рта потоком шла нецензурная речь. Ксавьер, конечно, ожидал подобной реакции, но не в таком ключе. Все же это просто мальчик его возраста, а не какой-то серийный убийца. — Мам, это Эрик. Его родители погибли, и я приютил его, ему некуда идти… — Мы что, приют или вокзал бомжей? Я не позволяла этого! Ты, кто бы ты ни был, выметайся! — женщина, словно обезумев, накинулась с кулаками на чужого ребенка. Леншерр никак этого не ожидал, и от страх выставил руки перед собой, защищая лицо и голову от ударов. Вдруг резко все металлические предметы в помещении взвились в воздух и просто замерли под потолком, с громким звоном сотрясаясь крупкой дрожью. Эрик знал о своей необычности — иногда мог к себе «призвать» ложку либо монетку, но такого масштаба его силы он не знал. Все были перепуганы, ведь даже Чарльз не знал о способностях своего лучшего друга. — Убирайся к чертовой матери отсюда, ребенок Сатаны! — мать Чарльза спустя пару минут отошла от шока и грубо толкнула ребенка в спину, из-за чего тот чуть кубарем не полетел с лестницы. Для своей безопасности она взяла тяжелую деревянную биту и последовала следом за мальчиком, чтобы прогнать того тумаками, если он не уйдет добровольно. Но маленький Леншерр и сам не захотел оставаться здесь — он со всех ног опять помчался в глубь леса, словно ожидая погони за собой, как в тот раз. Подсознательно он ждал и боялся пальбы в свою спину, громких криков «Схватить его!» на немецком. Казалось, будто кто-то уже дышит тебе в затылок, желает навредить, покалечить, убить, уничтожить. Словно весь мир против тебя, и у тебя забрали то, что тебе было дорого и что ты любил. Опять. Эрик споткнулся о толстые корни деревьев и упал на землю навзничь. Он уже хотел подняться и бежать дальше, но понял, что погони нет. Никто за ним и не гнался, и все это время его страхи загоняли его вглубь леса. Мальчик все сам для себя решил. Назад его никто не пустит, и возвращаться смысла нет. Он хотел попрощаться с Чарльзом, чертовски хотел прижать к себе небольшое тело, сказать утешительные слова, убедить, что с ним будет все хорошо, что он справится, и не такое проходил. Но такому прощанью не быть, тем более после того, что он сделал. Парнишка сам не ожидал, что настолько силен. Ранее ему удавалось притягивать к себе лишь столовые предметы либо винтики с монетками, не больше. Возможно, если бы появление матери Чарльза не взбудоражило бурю эмоций у Эрика, то всего бы этого не произошло. Возможно, он бы узнал о своем потенциале намного позже и при других обстоятельствах. Но убедился он лишь в одном — мир жесток, так почему же он должен быть добр к нему? Поэтому уже взрослый Эрик Леншерр решил для себя: не влюбляться, не любить, вообще не заводить связей, так как он знал, что все это у него отберут безвозвратно. Его одиночество скрашивал палевый лабрадор по кличке Питер. В особо депрессивные дни, когда Эрик просто лежал на кровати и пялился в потолок, Питер обязательно поднимал настроение своими проделками его хозяину. Он носился по дому, словно его блоха за задницу укусила, приносил игрушки, тапочки, одежду, сигареты — все, что Леншерр ни попросил. Так же этот пес был крайне умен — если видел, что хозяину плохо, то приносил ему аптечку с антиблевотными таблетками. Когда же парень был опечален — пес залезал к нему на колени и тихонько скулил, тыкаясь мокрым носом сначала в ладони, а потом и в щеки. Этот пес, который являлся еще подрастающим щенком, был единственной живой привязанностью Эрика. Тот не устоял, когда нашел крошечного, дрожащего щенка под проливным дождем рядом с порога своего многоэтажного дома, да любовь ко всему поломанному, бракованному и брошенному взяла верх над рассудком. Да и со временем Эрик практически ни разу не пожалел о таком добродушном поступке, что было не характерно для него, исключая случаи, когда щенка нужно было приучить не писать в квартире, не грызть мебель и личные вещи, не таскать и не есть сигареты из брюк Эрика, терпеливо ждать на кухне окончания полового акта Эрика и очередной бестии из бара и прочие аспекты воспитания и дрессировки. Соседи не очень добродушно относились к квартиранту из-за многочисленных девушек, шума по ночам количества выброшенных бутылок из-под алкоголя. Часто они перешептывались за спиной Эрика, когда тот проходил мимо с собакой. Часто до него доносились фразы в духе: «Девушки у него нормальной нет, наркоман и алкоголик, наверное», «Живет один, родственников нет, может он беглец какой-то?», «Шалав всяких водит спидозных» и подобные оскорбления. «Ну и пусть», — произносил Леншерр в своей голове и криво ухмылялся себе под нос. «Плевать».