Навылет

Чарльз был в его голове. Всегда. Он не единственный телепат, с которым Эрику приходилось иметь дело, но только после него оставалось ощущение из давно, казалось бы, забытого детства. Странным образом он проворачивал всё так, обходя собственное обещание, что Эрик всякий раз попадался в тонко расставленную ловушку и наслаждался тем, как его раскрывают, словно знакомую до последней страницы книгу. Чарльз всегда прижимал пальцы к виску, и Эрик мог бы запомнить этот жест, остановить его руку за часы на запястье, за кольцо на указательном пальце, за пуговицу на рубашке, но почему-то он никогда этого не делал и пускал Чарльза к себе в голову. С первого же дня их знакомства Эрик чувствовал его незримое присутствие. Ненавязчивое, очень тактичное и вежливое, будто всем своим видом и своими мыслями Чарльз спрашивал, едва коснувшись сознания Эрика: «Можно?», а получив отказ, тут же отступал, наблюдая с безопасного расстояния. Он окружал Эрика, бешеного, переполненного ненавистью и злобой, такой всепоглощающей заботой, что не хватало мыслей, чтобы сказать ему, как это нелепо и неуместно, напомнить, что они, вообще-то, даже не друзья, чтобы заботиться друг о друге, и что Чарльз — безмерно обаятельная сволочь, против которой у Эрика не было никакой защиты. Но, чёрт побери, Чарльз и так это знал. Спустя какое-то время, Эрик забывал считать дни и часы, проведённые вместе с ним, Чарльз перестал его «читать». Ему достаточно было просто взглянуть проникновенно, как умел только он один, улыбнуться и сказать что-нибудь в своём стиле про мир с людьми, мир в душе, мир с ним, Чарльзом, потому что он Эрику не желает зла и всего лишь хочет помочь… И да, Эрик, не надо убивать того парня, который случайно толкнул тебя плечом. И протыкать той девушке глаз авторучкой тоже. Чарльз будто по излому бровей или нервной дрожи пальцев предугадывал все желания Эрика, его сомнения и порывы, он останавливал его ровно в тот момент, когда Эрик ещё мог остановиться, и сдержанно радовался, что «так хорошо получилось». А у Эрика всё внутри переворачивалось от его тёплого голоса и лукавого блеска в глазах, он даже думать не мог о том, какой Чарльз поразительный наивный идиот, раз верит, что в нём осталась хоть кроха добра и сердечной привязанности. В ответ на эти не-подуманные мысли Чарльз смотрел на него с немым укором, качал пальцем перед носом и тихо смеялся, когда кольцо на нём сжималось и тянуло вперёд, ко лбу Эрика. Несколько секунд они могли стоять молча в нелепой позе: с пальцем, направленным Эрику в лоб, словно дуло пистолета, с ненормальными улыбками и болью в глазах, которую не вынести одному, а двоим уже немного легче, уже не так хочется сдохнуть или убить всех, кто попадётся на пути. Чарльз убирал палец медленно, осторожно, проводя шершавой подушечкой по напряжённой переносице, разглаживал кожу и снимал что-то невидимое, что опутывало Эрика плотным коконом. Может, это было невидимые ментальные щиты, о которых Эрик и знал только, что они существуют у сильных телепатов, может, металлическая пыль или кровавый налёт, которым Эрик пропитался до кончиков волос, может… Всё что угодно может, но Эрик никогда не спрашивал, что же Чарльз видел на нём, в нём, в самых глубинах его души. Довольно и того, что Чарльз владел его мыслями. О том, куда ещё он забрался своими всевидящими глазами — кто дал ему такие глаза: бог, дьявол?! —  Эрик предпочитал не задумываться. Даже когда на нём был шлем, Чарльз всё равно находился рядом. Он мелькал в сознании Эрика немым укором, появлялся во снах и предлагал сыграть партию в шахматы по старой дружбе. А когда Эрик с безнадёжным стоном срывал шлем с головы, едва не снимая с себя ещё и скальп, Чарльз-в-голове возмутительно бодрым голосом желал ему прекрасного дня и напоминал, что убийство — это совсем не то, что ему на самом деле нужно. «А что тогда нужно?!» Это Чарльз тоже знал, но не говорил. Издевался. Или преподавал какой-то зубодробительный жизненный урок, как своим ненаглядным детям. Например о том, как плохо калечить лучшего друга и сбегать, попадать в тюрьму и потом ворочать футбольными стадионами и чужими жизнями. И Эрик душил в себе желание позвать Чарльза, спросить его, чего же он хочет, почему не отпустит и не позволит жить так, как он мог бы попытаться — почти как нормальный человек, с семьёй и ребёнком. Потому что тогда голос пропадёт и мысли — не его, чужие, такие знакомые и любимые, что Эрик упивался ими и повторял про себя, чтобы не забыть — тоже перестанут звучать в самый неожиданный момент. Для того, чтобы связаться с ним, Чарльзу не нужен Церебро. Он с виноватыми нотками напоминал, что Эрик забыл взять ключи от дома. Сожаление сквозило в каждой мысли, когда кто-то из коллег нагло врал, и Эрик прикладывал стакан ледяного пива к виску, чтобы голос стал хоть чуточку тише, чтобы от него не качало из стороны в сторону, как в том море, чтобы не выдать себя остекленевшим взглядом. Возвращаясь домой к жене, Эрик чувствовал не свою грусть, тоску и счастье — Чарльз находился за сотни тысяч километров и всё равно радовался, что у Эрика всё хорошо. Он был так близко, что Эрик бы испугался, пропади это интимное чувство единения с чужим разумом хотя бы на миг. Чарльз читал Эрика как раскрытую книгу. Эрик с ужасом думал, не стесняясь уже ни капли, что без этих чужих-родных мыслей в своей голове он бы давно сошёл с ума.