Навылет

— Я всё пропустил! Питер громкий, как всегда. И ужасно быстрый. Курт даже не пытается следить за ним взглядом: пока он прочертит воображаемую линию от письменного стола к двери и обратно по потолку, ну так, для разнообразия, Питер успеет двадцать шесть раз обежать всю комнату, заскочить в другой конец школы за холодной газировкой, прочитать газету и украсть из чьей-то пачки половину чипсов. И всё это со сломанной ногой и строгим приказом «сидеть тихо». Видимо, во вселенной Питера понятие «тихо» не включает «неподвижно» и «молча». — Если бы я только там был, я бы… я бы… Курт знает, что Питер хочет сказать: он успел бы спасти всех, непременно, и не подпустил бы жутких инопланетян к друзьям, и не позволил Магнето творить безумства, избавил и профессора, и Джин от страданий. Хотя Джин он бы, пожалуй, страдания причинить точно попытался бы — это же Питер, он так просто обиды не прощает. А смерть дорогих людей и подавно. — Понимаю. Короткое слово вонзается между Питером и миром будто огромный металлический щит. Питер замирает на полпути с ногой в гипсе, занесённой в решительном шаге «туда», но там так и не оказавшейся. Питер — просто чудо, он самый быстрый на свете, да что уж, быстрее его только Джин, как оказалось, и в другое время Курт с радостью поддержал бы и страстный монолог, и сетования, и самооценку тоже подержал, ему не жалко. Тремя пальцами очень удобно держать хрупкие и бесценные вещи. В профессора он же как-то вцепился, не разжать было. — Почему ты так спокоен? — голос Питера непривычно тихий. Кровать проминается под его весом, но вес этот ощутимый, плотный, не грозящий исчезнуть в следующую секунду. Курт натягивает одеяло выше, жмурится и хрипит что-то похожее на «спаси и сохрани». Питер не знаёт ни одной молитвы. — Ты же был там и всё видел. Должен злиться, разве нет? Во вселенной Питера всё просто и понятно. Есть чёрное и белое, есть он сам — серебряный, текучий и непостоянный, есть столпы вроде профессора и Магнето, нет, Эрика Леншерра, про которых ни один из них не может думать без трепета. Во вселенной Питера жива Рэйвен — он успел, поймал, оттолкнул и бросил на траву, а не безжалостные штыри чужого не-контроля. Увы, вселенная Питера существует только для него одного. Для всех остальных Рэйвен мертва, Джин исчезла, а профессор и Эрик Леншерр бог знает где. Интересно, пенсия меняет людей? А мутантов? — Я видел слишком много смертей и боли, — Курт чувствует, как трудно Питеру оставаться неподвижным. Старается объяснить быстрее, скачет с темы на тему, глотает слова и звуки, сбивается на родной язык и всё равно не успевает — Питер ловит его мысли за синие хвосты быстрее, чем Курт заканчивает предложение, мысль, намерение сказать то или иное слово. — Мне страшно. Каждую ночь мне снятся сны, в которых кто-то умирает… или я кого-то умираю. — Убиваю, — на автомате поправляет Питер. Курт нервно кивает. — Да. Убиваю. Перед глазами у него не задумчивое лицо Питера, а искажённая предсмертная маска незнакомой женщины. Он не знает ни её имени, ни откуда она, ни как инопланетная тварь завладела её телом. Зато знает, что с огромным удовольствием позволил поезду сбить её, протащить колёсами по рельсам, окрашивая их красным. После такого не выживают даже твари из космоса. Мнимое всемогущество давно растворилось вместе с адреналином в крови, а ощущение податливой и беззащитной шеи под хвостом — осталось. Курт молится за покой души парня-солдата, за ту женщину, за всех, кто погиб или пострадал, но больше не испытывает облегчения после заветного «аминь». Его грязная душа не желает очищаться. Индульгенция не работает. — Эй, — Питер легонько хлопает по щеке, — посмотри на меня, чертяка. Как же мне страшно, думает Курт, страшнее, чем выйти против Ангела на арену, страшнее, чем сражаться за мир во всём мире, страшнее, чем тянуться к руке профессора и не схватить её в последний момент. — Ты круглый идиот, если думаешь, что стал хуже от одного убийства, — говорит Питер уверенно и просто, держит Курта за плечо, наверное, чтобы не сбежал, а ещё у него, Питера, такие прозрачные пустые глаза, что становится не по себе. — Мой… Магнето переубивал кучу людей, Рэйвен, Джин, даже Чарльз наверняка… Случайно или нет, во имя благой цели или из эгоистичных желаний, это не делает нас хуже или лучше. Расслабься, чувак. Умеешь же ты загоняться. — Если мы будем убивать ради удовольствия, то станем ничуть не лучше тех монстров, что нападали на невинных, — упрямо мотает головой Курт. Щурится — пустота глаз Питера слепит. — Я не хочу быть плохим. Хочу, чтобы люди не умирали зря. Чтобы… Рэйвен и Джин были здесь, с нами. Они ведь наша семья. Всё равно что отрезать обе руки. — … чтобы тебе купили радужного пони? — хмыкает Питер как-то тускло, не по-настоящему. — Хорошо. Щас, сек. Не успевает Курт моргнуть, как ему на колени падает дурацкий плюшевый пони с радужной гривой. Наверняка Питер стянул его из первого попавшегося супермаркета, не заплатив, а может, оставил немного мелочи, захватив до кучи мятную жвачку, которую отправил в рот и тут же запил приторно сладкой газировкой. Курт перебирает пальцами синтетическую шерсть, слушает, как скрипит кровать — Питер болтает ногой в гипсе так, будто она не сломана в трёх местах, и ещё мизинец, не забывайте про мизинец, — и ему впервые после похорон хочется рыдать у кого-нибудь на плече. — Ну что ты ревёшь, как девчонка, — Питер приваливается к плечу Курта, дышит ему в волосы вишнёвыми пузырьками, мятой, автомобильными выбросами и средством для мытья полов. Гипс грязный и свалявшийся, за него точно отругают, а может даже запрут в комнате, но Курт прекрасно знает, как открываются снаружи окна, а Питер знает, что мёртвых не вернуть, и надо жить дальше. Как бы ни было страшно.