Дети Моргенштерн

Откуда-то из глубины дома раздавалась музыка. Спокойная, переливчатая, мягкая и нежная, но немного печальная, словно едва чувствительное прикосновение чьей-то ладони к щеке. Играющий не пытался обуздать или приручить инструмент — он сделал это уже давно и просто умело направлял его. Адель пошла на звук, поднимаясь вверх по парадной лестнице. Ее рука скользила по толстым деревянным перилам. Под мышкой был зажат сборник сонетов Данте — девушка возвращалась с утренней прогулки. Безусловно, она уже знала, кто играл на рояле. Музыкальная комната по своему великолепию не могла сравниться с библиотекой. Если хранилище книг буквально кричало тебе в лицо: «барокко!» и забрасывало маскаронами и другой лепниной, незатейливыми и пестрыми узорами, напоминая собой продажную женщину в умопомрачительном платье, то музыкальная комната вела себя словно чопорная старушка, свято чтившая законы консерватизма, — строгий минимализм и ничего больше. Стены были спокойного персикового цвета, не режущего глаз, паркет ручной работы — из орехового дерева. Сама по себе комната, как и любое другое помещение в доме Моргенштернов была достаточно просторной. Электрического освещения не было: на стенах висели подсвечники и подставки с ярким ведьминым — или колдовским — огнем. Впрочем, во всем Идрисе не было ничего, что могло бы работать при помощи электричества. В пределах Аликанте вообще не ловила мобильная связь из-за демонических башен, подавляющих любой сигнал. Казалось, что в Идрисе нефилимы жили в своем собственном, огороженном от современности мире: без телефонов, без телевизоров, без кофемашин, без интернета и без автомобилей. Ничего, что напоминало бы о периоде двадцатого и двадцать первого веков, за исключением одежды. Да и то, сумеречные охотники умудрились и здесь сохранить свою любовь к старине. Пожалуй, единственным новшеством всегда оставалось оружие, идущее в ногу и со временем, и с модой, и с комфортом. Почти ровно по центру, как называли домашние музыкальный зал, «музыкальной шкатулки» располагался черный рояль — гордость этого дома. В углу стояли зачехленный саксофон и арфа. Светловолосый маэстро с присущей только ему одному манерой сосредоточенно и как-то даже небрежно бегал пальцами по клавишам. С легкой улыбкой на губах Адель тихо, чтобы не сбить музыканта, подошла к инструменту. — «Лунная соната» слишком печальна, на мой взгляд, — сказала она, когда мелодия перестала литься из рояля. — Еще только утро, а ты уже гонишь всех нас в могилу. — Бетховен бы оскорбился, услышав твой комментарий о его творчестве, — отозвался Валентин и слегка приподнял уголки губ. Своеобразная улыбка, решила Адель. — Но он и не подразумевал веселить всех без разбору подобной мелодией. — Сыграй что-нибудь легкое, отец. Что-нибудь в духе утра, такого свежего и чистого! Валентин снова улыбнулся — на этот раз по-настоящему улыбнулся — и заиграл. — Что это? — спросила девушка после завершающий аккордов. — Никогда не слышала ничего подобного. Валентин с осторожностью закрыл крышку рояля и полностью повернулся к дочери. — Это маленький этюд собственного сочинения из юности. Я наиграл его по памяти. Адель, оглядевшись, взяла легкий стул с высокой спинкой у стены и пододвинула его поближе к музыкальному инструменту. Книгу она положила рядом с собой, на пол. — О, правда? И как называется? — Без названия. Его нет. Она с трудом подавила вздох разочарования. — А я бы назвала это «Весенней каплей». Лучи солнца, заглянувшего в комнату через широкое окно, упали на лицо Валентину, и тот немного сощурил глаза. Внезапно стали видны морщины, скопившиеся грудой вокруг темных, как сама ночь, глаз, в уголках рта и на лбу. Он стал таким старым, что Адель вдруг вспомнила: а ему-то уже за сорок. — Правда? И почему же? — Потому что весна — это символ новой жизни, а капля — нечто совершенно маленькое и легкое, почти невесомое. Это не дождь, а лишь его составляющее. Адель могла пересчитать по пальцам моменты, когда они говорили с отцом вот так — просто ни о чем. Легко, естественно, непринужденно. Не как учитель и ученик или наниматель и работник, а как двое равных людей. И именно такими моментами она особенно дорожила, потому что Валентин редко позволял себе подобные вольности. Его душа, как казалось Адель, была тверда и несгибаема, а настроение — так вообще гранитная стена. Отец всегда был хорошим собеседником. Он мог дать совет, приободрить, если нужно, или просто молчаливо слушать и ловить каждое твое слово. Она понимала, почему ее мать выбрала его и вышла за него замуж. Единственное, чего она никак не понимала, почему она его бросила. А вместе с ним и детей. — Что заставило тебя написать этот этюд? — Симпатия к одному человеку, — не колеблясь, ответил Валентин. — Даже больше — влюбленность, а позже — любовь. Их улыбки спали почти одновременно. Они никогда еще не затрагивали эту тему. Естественно, это касалось матери, поэтому эта тема в доме внегласно была объявлена закрытой. Валентин никогда не говорил и даже не намекал на такое чувство, как любовь. Он будто бы отрицал ее существование как само собой разумеющееся. Земля круглая, но приплюснутая с полюсов, она вращается вокруг Солнца, Луна вращается вокруг Земли, а любви никогда не было и не будет. Как-то так. — Джонатан не похож на нее, верно? — с придыханием спросила Адель. Она знала, что ходит по тонкой и хрупкой балке над пропастью. Она знала, что вопросы нужно подбирать тщательно. И конечно, она знала, что не имеет права на ошибку. Лицо Валентина тотчас помрачнело, и он опустил взгляд на свои руки. Адель показалось, что она задела ненужную струну, и что он не собирается отвечать, но была очень удивлена, когда услышала ответ. — Нет, не похож. Джонатан — моя копия. Но ты... ты копия Джослин. «Ага, значит, ее звали Джослин. Джослин Моргенштерн, — мысленно отметила она в голове. — Звучит неплохо. Знать бы еще ее фамилию в девичестве.» — Твои волосы, твои глаза, лицо, даже походка и манера говорить — все от нее, что уж говорить о талантах! Джослин, как и ты, умела очень красиво рисовать. Эта картина, — Валентин обернулся и указал рукой на пейзаж средних размеров, где были изображены башни Аликанте из адамаса на фоне темно-синего неба, усыпанного крохотными белыми точками — звездами, — была создана ее рукой. В нашем доме много ее творений. Они все подписаны — ты сразу узнаешь их. — Можно я задам еще один вопрос? — получив кивок Валентина, дочь продолжила: — Почему «Кларисса»? Почему первое имя не «Адель»? — Потому что Джослин так захотела. Ей понравилось это имя, а я... я не стал спорить. На пару мгновений тень несчастной, вымученной улыбки коснулась его обыкновенно строгого лица, но потом быстро испарилась. — Тебе больно? Больно видеть меня? Когда ты смотришь на меня, то... то видишь ее? Адель внимательно всмотрелась с глаза отца. Он хорошо умел скрывать эмоции, и вполне успешно пользовался этим навыком. Однако ей все же удалось рассмотреть крохотную частичку печали где-то в глубине карих глаз. Он немного помолчал, прежде чем ответить. — Да. — твердо произнес он. — Да, я вижу ее в тебе. Я узнаю ее. И каждый раз, когда я вижу твою спину, мне кажется, что человек, который обернется через пару секунд, будет ею, но позже это оказывается совершенно не так. Он не ответил, больно ли ему. Мужчина снова затих, а потом неожиданно произнес: — Нет. Я уже не страдаю так, как раньше. Боль в нашей жизни будет присутствовать всегда, Кларисса, только в разных дозах. Запомни это. Когда боли мало, ты ее не замечаешь, когда терпимое количество, едва ощущаешь ее покалывание, а когда действительно много, то корчишься в немыслимых позах и молишь Разиэля и Господа Бога о помиловании. Но страдания были, есть и будут. Это то, что никто никогда не под каким предлогом не сможет вытащить из тебя, потому что боль — это та самая часть души, которую нельзя продать Дьяволу.

* * *

После душевного разговора с Валентином девушкой овладела идея-фикс: рассмотреть каждую картину Джослин. Она рыскала по всему дому, с особой внимательностью приглядываясь к левым уголкам картин. Работы, выведенные рукой ее матери, имели резкую, но изящную комбинацию букв: «Joc»[9]. Несколько пейзажей и натюрмортов она нашла слишком обыденными, исходя из ее собственного опыта. Вероятно, это были одни из ее первых картин. Возможно, с детства, потому что имели слишком резкие переходы из света в тень и наоборот. Более поздние же картины были в большинстве своем воплощением фантазий и снов. Единственное, что показалось очень странным, то, что ни одно творение Джослин не оказалось повешенным на стенах библиотеки. «Вероятно, так случилось, потому что отец проводит здесь много времени?», — подумала Адель. Однако у любой картины ее посещала странная мысль: «Кларисса Моргенштерн. Невероятно. Кларисса Адель Моргенштерн, дочь Валентина и Джослин Моргенштерн.» В конечном итоге она пришла к выводу, что ее первое имя звучит чересчур... напыщенно. Ясно, отчего Валентин стал обращаться к ней как к «Адель», а не как к «Клариссе». Когда она осмотрела все, как ей показалось, то решила сходить к брату и рассказать ему о разговоре с отцом. Она уже была готова постучать в дверь его комнаты, но потом... передумала. В конце концов, это был личный разговор. Существовала большая вероятность, что Кристоферу везло больше с задушевными беседами с отцом, нежели самой Адель. А может, он уже все знал? Неважно. Главное, что он ей ничего не рассказывал. Даже вчера. О каком-то там Круге. И отделался тупой отмазкой по поводу того, что он «не тот нефилим, который может рассказать» ей об этом. Сущая ерунда. Глупость какая! Адель пришла к себе в комнату. Зайдя, она захлопнула за собой дверь, а потом, прислонившись спиной к деревянной поверхности, сползла вниз. Сборник сонетов, прижатый к груди, внезапно еще сильнее сдавили. Почему-то на сердце стало тяжело только сейчас, когда она оказалась в своем собственном маленьком убежище. Адель никогда прежде не думала о матери. Дело было не только в том, что члены семьи избегали обсуждать ее. Адель просто... как будто впервые осознала, что на самом деле Моргенштернов было не трое, а... четверо. Она подумала о том, что могло бы быть, не сбеги Джослин от Валентина. Как бы тогда вел себя отец? Был бы таким же отчужденным и потерянным? А какими бы тогда выросли Кристофер и сама Адель? Ей стало тоскливо. «Как можно скучать по человеку, которого ты никогда не видел? Как?! Ты должна ненавидеть ее, Адель. Хотя бы за то, что она причинила боль отцу.» Нет. Она не могла ненавидеть Джослин Моргенштерн. Хотела бы, но не могла. Просто так жены не сбегают. Для начала они хотя бы пытаются подать на развод. Но простой побег — это верх трусости. А Джослин Моргенштерн не могла быть трусливой. Отец сказал, что Адель — это копия Джослин во всем. Адель никогда не убегала от опасности. Значит, ее мать была такой же. Из всего этого напрашивался вывод, что Джослин сбежала не просто так.

* * *

— У меня есть идея! Кристоферу не оставалось ничего, кроме как закатить глаза, когда сестра бесцеремонно ввалилась в его комнату. Дело было под вечер, и он уже планировал собираться на охоту. Неделю назад они с Адель распланировали все их миссии на неделю вперед (то бишь на эту). В последнее время они занимались по приказу отца лишь простыми зачистками в клубах и темных переулках — в общем, в типичных для демонов местах. Сегодня на очереди был испанский Мадрид. — По поводу чего, позволь спросить? Насчет того, как снова не забросить нас на какую-нибудь свалку? Да, я все еще помню тот случай в Болонье. Это был в действительно тот случай, когда меня смешали с грязью. Если бы Адель не была окрылена пришедшей ей в голову мыслью, она бы, возможно, ответила какой-нибудь колкостью в ответ. К несчастью, ее мозг был озабочен отнюдь не охотой на демонов, а кое-чем другим. — Правда? Это замечательно, но я пришла совсем не с этим. Не обращая внимания на протесты Кристофера, она с разбегу прыгнула на кровать. — О. Это потрясающий матрас. Он такой мягкий. Почему я раньше не догадалась залезть на твоею постель? — проговорила она в покрывало, из-за чего ее слова звучали как-то скомкано и неразборчиво. — И почему у меня нет такого? О ангел, хочу такой же! Юноша засмеялся, вставая с подоконника. — Что-что ты сказала? — Я сказала, что хочу выйти замуж за твой матрас, — пробурчала она, едва оторвав голову, чтобы Кристофер расслышал ее. — Он выдержит руны любви и преданности? — Боюсь, руны его сожгут, — снова захохотал Кристофер. — Ходить тебе в девках до самой смерти, сестренка. — Это удручает. — Она снова уткнулась в покрывало и драматично повздыхала раза три-четыре. — Полный отстой. Почему как только тебе кто-нибудь понравится, так сразу происходит что-то такое, что помешает вам быть вместе? Я проклята. Адель и дальше продолжила разыгрывать несчастную девушку, которой никогда не суждено выйти замуж, потому что впервые на ее памяти Кристофер смеялся так чисто и так по-детски. И не было никаких странных и неестественных звуков. Впервые он искренне хохотал до слез, и Адель захотелось продлить этот момент, растянуть его на века. И хоть она не могла видеть брата, ей хотелось слушать звук его смеха снова и снова. — Ты жутко расстроил меня, Кристофер, — простонала она. — Как я смогу жить дальше, зная, что не смогу ничего изменить? Знаешь, что? Будь ты тоже проклят. Когда ты найдешь свой любимый матрас, то страдай так же сильно, как я страдаю сейчас! Я буду смотреть, как ты рыдаешь, и не пошевельну ни одним пальцем, чтобы утешить тебя и облегчить твою боль. Так было всегда. Кристофер был более серьезным и собранным; он сильно напоминал Валентина в те самые мгновения, когда брал контроль в свои руки. Адель же была более раскованной и любознательной. Она не боялась действовать по наитию, хотя прекрасно знала, что ходить на охоту без плана или примерного представления о том, кто что будет делать и кто за что отвечает, погибельно. Они были не просто братом и сестрой, а сложившейся командой, единым целым... — До сих пор не могу понять, почему ты не захотел стать моим парабатаем, —выдавила из себя Адель, когда они сидели бок о бок у подножья кровати. — Неужели я настолько несовершенна? Неужели ты не доверяешь мне? Я всегда прикрывала твою спину. Кристоферу понадобилось некоторое время, чтобы ответить. Он не глядя нащупал ладонь сестры и, ободряюще сжав ее, отпустил. — Знаю. Сестра выглядела растерянной. Она лишь смотрела на темный паркет, теряясь в своих догадках (одна ужаснее другой) и больше не думала ни о каких глупостях. Просто не смела. — И ты все равно отказался... — Да. — Ты должен помнить, что я рядом. Я всегда рядом с тобой. — Мне не нужно быть связанным с тобой такой связью, как парабатай, чтобы помнить это, — произнес Кристофер, не отрывая глаз от Адель. Наконец их взгляды встретились. В его почти черных, как зрачки, глазах, она прочла многое. Но самое главное — она увидела, что он не лжет. «Было бы намного проще, если бы ты врал мне, Кристофер, потому что мне все еще непонятно.» — Я представляю, что это значит — иметь парабатая, и именно это знание пугает меня, — признался светловолосый. Адель всегда плохо умела скрывать свои мысли: у нее все было написано на лице. Кристофер легко сумел разглядеть вопрос «почему?». — Если случится так, что кто-нибудь из нас погибнет, то... то вместе с ним умрет и какая-то часть души второго. Это не излечится, Адель. Никогда. — Но откуда ты знаешь? Внезапно охотник отодвинулся от девушки подальше. Он резко дернул плечами, будто ему стало зябко или некомфортно. — Отец рассказывал. У него был парабатай, которого звали Люциан Греймарк. Нефилим из уважаемой семьи. Они были очень близки и стояли друг за друга горой. Но потом... его укусил оборотень. Адель почувствовала, как внутри все сдавило от ужаса. — Он... он?... — Нет, он не умер. Его заразили ликантропией. — Адель вскрикнула и прикрыла рот рукой. Для любого Сумеречного охотника стать нежитью означало почти что смерть. Она представила на месте Люциана Греймарка себя или своего брата и пришла в еще большее отчаяние. — Естественно, он позже и сам стал оборотнем. — А сейчас он?.. Он, что, живет где-то здесь? В Брослинском лесу? — Нет. Наверное, его растерзали другие оборотни. Он мертв, короче говоря. Адель не знала, как себя вести. Ей хотелось немедленно пойти к отцу и поговорить с ним о его погибшем парабатае. Но точно так же ей хотелось остаться там, где она сидит, и не сдвигаться с места. Так вот почему Кристофер не хотел быть связанным с ней. Он боялся... боли? — Конечно, я не могу не думать о том, что было бы, стань мы парабатаями, ведь нет на Земле столь сильной и нерушимой связи между двумя людьми. Я думаю об этом очень часто. Слушай, я надеюсь, ты не слишком обижаешься на мои слова в библиотеке? Я просто чувствовал, что мне нужно было отвязаться от тебя. Это было извинением, и они оба почувствовали сожаление Кристофера. Обычно никто из них не просил друг у друга прощения. Для них казалось таким естественным сказать что-то оскорбительное, а потом вести себя, словно совсем ничего не произошло. И это удивило Адель. — Это было бы некрасиво с моей стороны обижаться на твое типичное поведение. Кто же знал, что ты вырастешь таким грубым идиотом? - Кристофер скривился, а Адель засмеялась. — В конце концов, ты мой единственный брат! Вот если бы у меня был кто-то еще, кому я могла бы пожаловаться на тебя... это бы поменяло дело. Но к счастью или сожалению, мы у папы одни, поэтому я вынуждена прощать тебе все твои выходки! — Она налетела на брата и крепко сжала его в своих объятиях. Тот немного опешил, потому что они редко позволяли в семье подобные нежности, но обнял в ответ. — Каким бы придурком ты не выглядел, это мой долг — заботиться о тебе. И поэтому у меня есть идея, как помочь тебе с приступами. Они отстранились и смотрели друг на друга. — И какая же? — Кристофер криво ухмыльнулся. Его настроение заметно приподнялось, и это обнадежило Адель. — Завтра мы пойдем к Рагнору Феллу.