Дети Моргенштерн

Наконец бесконечное ожидание было вознаграждено. Слуги подавали блюда такие же изысканные и аппетитные с виду, как и всегда. Чего только стоил один запеченный лосось, бесцветные глаза которого смотрели в никуда. — Я надеюсь, когда-нибудь мне все же удастся попробовать цыпленка табака, — выдала Адель, когда в столовой не осталось никого, кроме членов семьи. — Скоро меня будет тошнить от морепродуктов. — Адель! — одернул ее брат, стараясь пробурлить суровым взглядом дыру в ее голове. Потом он опустил голову и начал старательно ковыряться в своей тарелке. — Нужно научиться ценить старания других. Ты думаешь, это так легко — приготовить всё это? Она лишь фыркнула и по-детски отмахнулась от него, беря вилку и нож в руки, как бы говоря: «твое мнение меня совсем не волнует». — Брось. Конечно, я не думаю, что это проще, чем убийство Резкора[4]. — Адель, нельзя сравнивать готовку с делом Сумеречных охотников. Это совершенно разные занятия, и они не могут находиться друг подле друга, — прервал мужчина, сидевший во главе стола, открывшего было рот Кристофера. Он обладал такими же светлыми, почти серебряными волосами, как и сам Кристофер. Глаза его были темно-карими. Казалось, что, смотря в них, ты падаешь в настоящую непроглядную бездну и не можешь выбраться из ее пугающей темноты. В общем-то Кристофер был полной его копией. — Да, отец, — неожиданно тихо ответила Адель и тоже опустила голову в покорном жесте. Семейные трапезы всегда проходили в тишине. Правда, иногда все же единственным, кто прерывал эту молча обговоренную традицию, была Моргенштерн-младшая. Она просто не могла не высказать свое недовольство по поводу однообразной еды и при каждом удобном случае пыталась напомнить о том, что разнообразие еще никому не навредило. Но в этот раз традицию решил нарушить сам отец, что равнялось несравненному чуду, ведь Валентин всегда требовал жесткой дисциплины. Он воспитал своих детей в ежовых рукавицах. Вырастил идеальных бойцов. — Как прошла охота? Где вы были на этот раз? Джонатан оживился, а Адель неловко заерзала на стуле. И все же она считала неприемлемым разговаривать на тему убийства (хоть и демонического) за столом во время приема пищи. Но разве ее слово принимали во внимание? — О! Мы были в Аделаиде, это в Австралии, — уточнил Кристофер. — Адель посмотрела старые фотографии в одной из книг в библиотеке и сотворила портал, чтобы мы не заблудились, как это случилось во время нашей первой совместной охоты... — Прекрати! — Рыжеволосая с яростью швырнула салфетку на стол. — Ты вечно будешь это вспоминать? Кристофер неожиданно улыбнулся. — Это действительно трудно выкинуть из головы! — Неуклюжий индюк! — почти закричала она. — Из нас двоих только я умею творить качественные порталы! — Но то место, где было много маленьких детей и всяких непонятных штуковин, потрясло меня. Примитивные пялились на нас как на идиотов. Наверное, они подумали, что мы тоже каким-то образом связаны с теми странными людьми, ходящими в старых костюмах и масках. Сестра закатила глаза и недовольно пропыхтела: — Это же примитивные! И да, для справки: то место оказалось детским парком развлечений или как это у них называется... — Как-то на «Д», — подсказал Кристофер, засовывая в рот отрезанный кусок лосося. — «Д», — задумчиво произнесла Адель. — Драйвленд, Доусонленд, Дримленд... — Точно! Именно так! Дримленд[5]! — Так что насчет сегодняшнего? — напомнил Валентин, не глядя ни на кого. Он медленными и плавными движениями резал рыбу. — Ну... — Адель неуверенно посмотрел на брата, ожидая его решения. «Ты будешь рассказывать ему об этом?» — спросили ее изумрудные глаза. — Демон ускользнул у нас из-под носа, — словив вопросительный взгляд сестры, без колебаний ответил охотник и посмотрел прямо в глаза отцу. — Мы потеряли его в толпе молодых людей и отыскать не смогли. Валентин недовольно покачал головой, всем своим видом выражая неудовлетворение ответом сына. Больше за ужином никто не проронил ни слова.

* * *

Адель полулежала на диванчике в библиотеке, полностью поглощенная чтением книги. За этим занятием ее застал Кристофер, пришедший, как подумала Адель, чтобы найти и себе легкое чтиво. — Удобно? — резко спросил он и сел напротив нее, в кресло. — Весьма, — ответила девушка, не отрывая глаз от страницы. — Спасибо, что спросил. Я тут как раз Данте Алигьери читаю. — «Божественную комедию»? — Нет, сборник сонетов. — Занятно, — произнес он не слишком заинтересованно. — Перевод или оригинал? — В оригинале. Немножко трудно, но рядом со мной лежит итальянский словарь, — она похлопала ладонью по толстой книжке в твердом красном переплете, лежащей у нее под локтем, — так что все хорошо. — Ясно, — произнес охотник и тут же поднялся. Однако уходить далеко от сестры он не спешил: лишь прошелся вдоль ближайших книжных стеллажей и шкафов, потом остановился напротив одного, достал наугад книгу, пролистал ее и вернул на место. — Тебя что-то беспокоит. — С неохотой Адель захлопнула сборник и отложила его, как и словарь, на тумбу из темного дерева. — Я знакома с этим бесцельным шатанием и точно знаю, что оно означает. Давай рассказывай, братец. Кристофер разочарованно вздохнул и вновь присел в кресло; Адель подмяла ноги под себя и уставилась на него. — Начинай. Я слушаю. — Я... — он скрепил пальцы в замок. — Я прямо не знаю, с чего начать. Сейчас Кристофер выглядел каким-то не таким. Каким-то... потерянным, настолько уязвимым, что от этого Адель ощутила странную вспышку гнева, возникшую глубоко внутри. — Подожди-подожди. — Моргенштерн изобразила головную боль, начав массировать височные области. — Позволь угадать: это из-за странных приступов? Тот молча кивнул. — М-м-м, хорошо. Тогда я сама начну задавать вопросы, ладно? — новый кивок. — Отлично. М-м... Итак, это произошло снова. Он уставился в пол и через некоторое время опять кивнул. — Как видишь. — И ты... не хочешь обратиться к отцу? Кристофер поджал губы, и образ ранимого юноши тут же испарился, будто его и не было: черты лица ожесточились, стали более резкими, а взгляд посуровел. — Не думаю. — Почему? — Он вряд ли сможет помочь. — Не доверяешь собственному родителю? — ехидно спросила Адель. — Если и так, то это только мое дело. — Ты пришел поговорить со мной, так что это и мое дело тоже. Брат предпочел ничего не ответить. Он который раз вздохнул и откинулся на спинку кресла. Его глаза обшарили каждый квадратный метр библиотеки и задержались на самом отдаленном шкафу, откуда им с Адель запрещалось брать книги. Кажется, там хранились самые ценные фолианты, но он не был уверен в этом. Неоднократно Кристофер задавался вопросом: «что же там такое хранится?», однако влияние отца было настолько велико, что ослушаться его казалось равносильным предательству его интересов. Совершенно не вовремя, как показалось охотнику, вспомнилось событие из детства, связанное непосредственно с той загадочной и неприметной среди десятков других книжных шкафов полкой, которое помогло закрепить в сознании важность неприкосновенности шкафа. Кристофер пришел на двадцать минут раньше в библиотеку, чем папа и сестра. Занятия по латинскому начинались в десять утра, и обычно мальчик приходил последним. Он сам не знал почему вернулся с конной прогулки так рано. Отец просто разрешил ему вернуться домой, а сам продолжил гулять с маленькой Адель. Тогдашняя Адель сильно отличалась от нынешней: не столько телосложением, сколько поведением и нравами. Она не упускала ни единой возможности доказать и отцу, и брату, что она намного лучше последнего. Адель была излишне хвастливой, самодовольной и... чего греха таить, самой неприятной личностью, которую когда-либо встречал Кристофер. Со временем эти черты разгладились под влиянием Валентина и его наказаний за малейшие провинности. Адель тогда была только рада, что ее горячо любимый отцом брат ушел так рано с конной прогулки, потому что у нее появился шанс показать папе, что отнюдь не Кристофер лучший его отпрыск. Переодевшись, Кристофер долго не знал, чем себя занять, когда спустился в библиотеку. Честно говоря, уже придя поместье, он все же вспомнил причину своего ухода с прогулки. Кажется, на днях кухарка обещала ему испечь целый поднос воздушных пирожных. Воодушевленный мальчик бегом пустился на кухню, в опрятное помещение, где всегда, независимо от времени суток, царила чистота. Кухарка со странным именем Гланда очень удивилась, увидев старшего сына своего хозяина. Но узнав, почему мальчик явился в ее королевство кастрюль и приправ, пришла в настоящее неистовство: — Как так можно, мастер Кристофер? Еще только утро, а в такое время, как известно всем хорошим мальчикам, пирожные на пустой желудок не едят! Если хоть еще раз я увижу вашу ногу, пересекающую порог кухни до завтрака, то непременно доложу вашему отцу! Из-за криков перепуганный Кристофер бросился обратно в библиотеку. Если бы Гланда рассказала Валентину об этом, Кристофер из-за хорошей порки бы не смог сидеть на попе несколько дней точно. Он решил пройтись между длинными и широкими рядами высоких шкафов, где хранились святая святых — книги. Библиотека была самым большим и самым великолепным помещением во всем доме Моргенштернов. Лепнина была и на стенах, и на потолке, и над камином, и между окнами. Позолоченные подсвечники на стенах резко контрастировали с темными тканными обоями. Предки Кристофера, по-видимому, очень любили эту комнату и сделали все, что было в их силах, чтобы придать библиотеке величественный и богатый вид. Картины на стенах висели тоже с самыми что ни на есть торжественными сюжетами. Ненадолго мальчик остановился перед самой большой картиной, где был изображен ангел Разиэль, тот самый ангел, который сделал из обычного примитивного первого нефилима — Джонатана Сумеречного Охотника. Разиэль выглядел мрачным и величественным. Хотя его губы были расслаблены, во взгляде все равно читался укор, а сурово сдвинутые брови только усиливали это впечатление. Ангел одновременно был страшен и прекрасен. Такой сделал для себя вывод маленький Кристофер. Затем его взгляд переместился с лица Разиэля на его руки, в котором он крепко держал свои дары нефилимам — Орудия смерти: Меч Душ и Чашу Смерти. Сам ангел восставал из водной глади — озера Лин. Подобные изображения Разиэля Кристофер видел и не раз: в Кодексе Сумеречных охотников, в учебниках по демонологии, в старых рукописях о защитных рунах, в других книгах, связанных с жизнью Детей Разиэля. Но именно эта картина оставила самый сильный отпечаток в душе мальчика. Разиэль следил за каждым шагом Кристофера. Он начал осуждающе смотреть на него, когда мальчик приблизился к серому шкафу и с любопытством вытаскивал каждую книгу с одной из самых низких полок. Фолианты этого шкафа были самыми старыми и самыми красивыми. «Вернись к письменному столу, юный Моргенштерн. Что ты себе позволяешь?» — безмолвно говорили глаза ангела цвета неба в грозу. Кристофер совсем не обращал внимания на то, что это за шкаф он так беззастенчиво рассматривал. До того момента, пока тяжелая рука в мозолях и шрамах не опустилась на его худенькое плечико. На пару мгновений мальчик застыл. Ему даже почудилось, будто у него волосы на затылке встали дыбом. Рука не сжимала, не пыталась сдавить его плечо. Она просто лежала. И от этого почему-то не становилось легче. — Кристофер, — сурово заговорили у него за спиной. И, отобрав книгу из рук, вернули на законное место. Кристоферу стало страшно, но он напомнил себе, кто он есть, и, взяв себя в руки, обернулся под давлением ладони. «Ты — Джонатан Кристофер Моргенштерн. И ты не должен бояться.» — Отец, — бесстрашно отозвался он. Валентин буравил мальчонку взглядом, от которого весь пыл Кристофера поубавился. Его уши покраснели от стыда. — Что ты здесь делаешь? Я запретил тебе и твоей сестре притрагиваться к этому шкафу. Видимо, тебе придется запретить даже смотреть на него, раз ты этого не понимаешь. Кристофер взглянул на Разиэля. Тот издевательски вперился в него своими сверкающими глазами. «Я предупреждал тебя, мальчик.» Где-то позади Валентина приглушенно захихикала Адель. Она, очевидно, прикрывала рот ладонью, чтобы это было не так громко. Кристофер сглотнул внезапно появившуюся слюну и постарался вернуть себе отвагу и бесстрашие. — П-папа. — Пока получалось не очень. Он попытался вновь. В следующую минуту его голос звучал более уверенно. — Папа, я совсем не хотел расстраивать тебя. Я не уследил за собой и перестал быть внимательным. Прости, я подвел тебя. Хихиканье Адель прекратились. С этого момента она перестала относиться к нему свысока и стала уважать своего старшего брата. Но отец не оценил честности сына. — Впредь я советую тебе быть более внимательным, — замогильным голосом сказал он. — Ты прав, ты подвел меня. Более того — ты ослушался меня и проигнорировала мой приказ. Кристофер старался всеми силами не смотреть на ангела. Фигура Разиэля виднелась совсем рядом с плечом Валентина. Юный охотник не хотел опять потеряться в лесу осуждения и надменности и упрямо смотрел в глаза отцу. — А что ты получаешь за непослушание? — нарочито мягко спросил мальчика папа. — Наказание. — Какое? — Заслуженное. Моргенштерн-старший с видом полного удовлетворения на лице похлопал сына по плечу и развернулся к Адель. Следующее он, кажется, адресовал именно ей: — Вот именно. Заслуженное. Дочь моя, запоминай: за свои поступки всегда нужно отвечать головой. Никакая честность не прибавит тебе благородства. Ты провинился — ты же и несешь за собой последствия. Занятия по латинскому пришлось ненадолго отложить. Отец Кристофера под сожалеющий и испуганный взгляд сестры повел его во двор, к забору. Он велел ему спустить штаны и наполовину перекинуться через забор, пока сам пойдет в конюшню за розгой, где они хранились в ведре с водой в достаточном количестве именно для таких случаев. — Твое наказание — это позорная порка, Джонатан Кристофер. Знай, что ты недостоин носить имя Моргенштернов, пока не осознаешь в полной мере всю важность существования дисциплины. После двадцати ударов отец отпустил мальчика и велел ему утереть слезы. Раскрасневшиеся щеки и глаза Кристофера делали его еще более юным и уязвимым. Он шмыгнул носом и посмотрел в небо, где парили эфирные облака. — Ты мужчина. А мужчина не должен показывать свои слабости. Мужчина — это опора. Какая может быть каменная опора в твоем случае, если ты выглядишь не надежнее прогнившей палки? Любой, даже самый крохотный порыв ветра снесет твою опору. Потом Кристоферу было велено весь оставшийся день до рассвета следующего дня выполнять работу конюха и ухаживать за лошадьми: носить им сено, чистить им шерсть и прочищать от грязи подкованные копыта, наливать в кормушки воду, прибирать за ними. Это была та самая работа, на которой отдыха действительно не было. Напоследок Валентин обещал заглянуть утром и проверить, действительно ли Кристофер не сидел сложа руки. Мальчик был невероятно зол. В первые часы он не собирался ничего делать — даже распинал в одном из стойл сено, перепугав серого кохейлан-сиглави[6] своей неистовостью и желанием разрушить поместье до основания. — Тише, Антикуус[7], — шикнул он на коня и, чтобы успокоить его, провел рукой по холке животного. «Как же так? — напряженно думал он. — Ведь это работа прислуги! Я не должен возиться здесь, когда мое место совсем в другой стороне!» Довольно нескоро Кристофер понял, что пора бы действительно приступить к работе, потому что, кажется, отец взаправду собирался самолично проверить каждую ворсинку на теле лошадей, каждый уголок конюшни. Поздно ночью к нему пробралась сестра. Мальчик, сердито зыркнув на нее, буркнул: — Чего тебе? Пришла позлорадствовать? Боюсь, ты опоздала. Надо было прийти посмотреть, как я сверкаю голым задом перед всей округой. Адель смущенно замялась у входа, а потом, вытащив из-за спины булку и стакан молока, молча протянула брату. Увидев еду, Кристофер смягчился и отложил швабру в сторону. Он предложил сестре посидеть на стогах сена, сложенных в дальнем углу конюшни и возвышавшихся почти до самого потолка. Они забрались туда. Адель присела, вытянув ноги вперед, а вот Кристофер был вынужден лечь на живот. — Мне пришлось стащить с кухни, пока Гленда не видела, — сказала девочка таким тоном, будто поделилась с ним величайшей в мире тайной. Впрочем, наверное, так оно и было, учитывая, что Валентин так же запретил мальчику приносить еду вплоть до завтрашнего завтрака. — Гланда, — машинально поправил ее брат, жуя булку. — Ее зовут Гланда. — Ой, кого это волнует? — Адель перебирала пальцами желтые высушенные на солнце травинки. Они были такими сухими и такими неприятными, что она сразу же перестала это делать. — Плевать, как ее зовут. Не все ли равно? Она лишь прислуга. — Она обещала мне испечь пирожные. Кажется, Адель слегка улыбнулась, но Кристофер не мог быть уверен в этом. — Такие воздушные, с ванильной начинкой и присыпкой сверху? — Да. А когда я пришел за ними после конной прогулки, — Кристофер посмотрел в сторону не пустых стойл и разразился проклятиями известного пьяницы высказывая все, что думает, о лошадях, — она прогнала меня и пригрозила сдать отцу. Под покровом ночи Кристоферу было трудно разглядеть, какие эмоции испытывала его сестра, но он все понял по интонации ее голоса и по тому, как она раза два скрипнула зубами. — Старая карга. Она отказала тебе? — Точно не знаю. Сказала что-то о том, что хорошие мальчики не ходят на кухню выпрашивать пирожные по утрам. — Кто сказал, что ты хороший мальчик? — Не знаю, — неуверенно произнес мальчик и сделал глоток. — Наверно, она считает меня хорошим. Но в следующую секунду эта мысль показалась ему настолько абсурдной, настолько нереальной, что он даже усмехнулся. Нет, Гланда не могла считать его хорошим мальчиком. Ни за что на свете она бы не сделала это. Пообещала — это да. Но она не выполнила свое обещание, а значит, она думает о нем только плохое. Раздался шелест. Адель подтянула ноги к себе и уткнулась в них носом. — А ты собирался поделиться со мной? — Чем? Пирожными? А ты как думаешь? — Я думаю, ты бы не стал. Я плохо к тебе относилась, и ты бы не стал угощать меня. Ты бы отнес все к себе в комнату и тихо съел перед уроком латинского. — Да, наверное, так и случилось бы. Адель еще немного посидела с братом, а потом сказала, что ей пора возвращаться в спальню. В конце концов, она, как и все члены семьи, жила на втором этаже и ей нужно было лезть по крыше конюшни наверх, потом идти, прижимаясь к фасаду здания, по узкому выступу и забираться через окно в свою комнату. Кристофер пообещал подсадить ее наверх. Убедившись, что она благополучно добралась и не свернула себе шею, мальчик спрятал стакан глубоко в сено и принялся за работу. Утром явился отец, чтобы осмотреть результаты труда сына. Он был вполне доволен и даже потрепал Кристофера по голове. — Тебе сегодня придется изучить материал, который я вчера прошел с твоей сестрой, самостоятельно, пока мы будем кататься верхом. Когда мы вернемся, будь у входа с уже вызубренным уроком. На взгляд Кристофера, пожалуй, это оказалась еще большим ударом, чем порка розгой. Зато он точно ощутил всю важность запретного шкафа. Трудно было вытащить брата из мрачных воспоминаний, но Адель все-таки удалось сделать это. — Слушай, я не собираюсь давить на тебя, — сказала она на одном дыхании. — Просто отец... он знает больше нас с тобой. Возможно, он сможет как-нибудь помочь тебе? — Может быть. — Нет, Кристофер, я не шучу. Мы с тобой совершенно не знакомы с... этим. Любому примитивному ясно, что подобные вещи явно ненормальный признак. — Я не хочу, чтобы он знал. — Упрямство — не лучшая твоя черта. — Настоящий упрямец здесь не я, — холодно отчеканил юноша. — Ладно, если ты хочешь мой совет, то вот он: либо расскажи все отцу, либо держи в секрете, но попроси помощи у кого-нибудь другого. Просто молчать — не вариант. — Почему? — Потому что иначе скоро твои глаза навсегда останутся черными, а твоя душа сгниет под напором тьмы. — Очень смешно. Обхохочешься. — А тут никто и не смеется, Кристофер. Мне лично хочется плакать без остановки. Моргенштерн встал из кресла, явно уставший от бессмысленной болтовни сестры. — Ладно, я пошел. — Ты куда? — Куда-нибудь туда, где меня не будут преследовать твои советы. Подальше от тебя, в общем. Адель не вытерпела и тоже вскочила. — Слушай, если ты такой умник, то зачем вообще пришел сюда? Раз ты сам уже все решил, зачем тебе знать мое мнение? Он опешил. — Я рад, что ты так и не стала моим парабатаем. Пораженная его словами, Адель плюхнулась обратно и схватила со столика сборник сонетов. Она больше не смотрела на Кристофера, но, услышав звук отдаляющихся шагов, поняла, что он ушел. Она ощущала невероятную ярость, будто вся кровь в организме превратилась в кипящую лаву, а внутри бушует кое-что похлеще урагана «Катрина»[8]. Словом, тысячи «Титаников» сталкиваются с тысячами айсбергов одновременно. Она посмотрела поверх книги на картину с изображением ангела Разиэля — та висела на самом видном месте, вид откуда был доступен с любой точки библиотеки, — и разозлилась еще больше. Ангел смотрел прямо на нее с такой надменностью, с таким холодом, с такой суровостью, что хотелось рвать на себе волосы. «А чего от него ожидала?» А в голове так и вертелась: «Я рад, что ты так и не стала моим парабатаем.»