Сеть

      В состоянии, близком к прострации, Джаред минут двадцать неподвижно просидел в кресле, в тёмной комнате первого этажа. Ему казалось, что вокруг было очень холодно, несмотря на то, что в доме оказалось непривычно тепло. А у Джареда было ощущение, будто он промёрз изнутри.       Чад вкратце рассказал, что произошло. Объяснил всё про маячок слежения на телефоне Дженсена и про заведомо ложный адрес, где он хотел спрятать его на какое-то время.       Чаду необходимо было возвращаться в Нью-Йорк и, оставив Джареда в доме одного из своих знакомых, тот уехал. Нужно было прикрыть тылы.       Над горизонтом медленно, но верно карабкалось вверх, словно пьяное, оранжевое солнце, а ветер из едва приоткрытой ставни раздувал лёгкие занавески в спальне на втором этаже.       Джаред чувствовал себя словно очнувшимся после операции. Чужой дом, но уйти отсюда ему было некуда.       Его вещи, пахнущие чужими людьми и тюрьмой, вращались в барабане стиральной машины, а сам Джаред залез в душ. Хотелось смыть с себя всю грязь вместе с прошлым. Горячая вода приняла Джареда в свои объятия, и только в тот самый момент он понял, насколько сильно замерз. Кожа сразу покрылась мурашками, и он невольно вздрогнул, с шумом втянув воздух через нос.       Единственное, о чём он жалел, так это о потерянном времени. Потому что жалеть о каких-то иных эфемерных или, наоборот, приземлённых вещах было уже неосмотрительно.       Джаред, получалось, бился со своими воспоминаниями, своей войной, своей потерей, а поскольку он оказался один — он проиграл по всем статьям. Злые слёзы перехватили горло.       Джаред выключил воду, стряхнул лишнюю влагу с волос и, отодвинув занавеску над ванной, вылез, капая водой на дощатый пол.       — Знаешь, — раздался голос Дженсена за спиной настолько неожиданно, что у Джареда на секунду подвело дыхание и подкосились ноги. — Примерно лет в семнадцать из меня пёрли такие же великие замыслы как и у тебя сейчас.       Джаред осторожно стянул с вешалки полотенце и обмотался им.       Поворачиваться почему-то было страшно.       — А примерно после двадцати пяти я сам уже не понимал этих бунтующих подростков. А после шестидесяти, наверное, перестану понимать наркоманов и проституток. Осознанное понимание того, что «красиво пиздеть» просто выглядит эффектнее, чем «молча делать», всегда приходит немного запоздало. А у бунтующей молодежи двадцати лет дальше слов не получается. Но если и находятся те, кто берётся что-то делать и делает — то как раз из таких и получаются Стивы Джобсы.       — Джаред? Повернись ко мне, — голос Дженсена стал серьёзным. Нехорошим. Опасным.       Но Джаред обернулся.       — Знаешь, Па-да-ле-ки, — Джаред уверен был, что только у одного Дженсена получалось вот так произносить его фамилию. Словно это ругательство. Или просьба. И Дженсен коротким мазком облизнул нижнюю губу. — Я бы тебя… Убил.       Дженсен поправил воротник куртки, в которой всё ещё стоял, опершись о косяк двери, а Джаред подумал, что, наверное, в этот момент Эклз на самом деле говорил правду, потому что пистолет в руке Дженсена был снят с предохранителя.       — Временами ты меня так утомлял и раздражал, что… — Дженсен устало сжал переносицу свободной рукой. — Чёрт. Да, я пользовал тебя так же, как и ты меня. Для получения новых эмоций, информации. Кайфа, наконец. Ты многое узнал обо мне — личного. Гораздо больше того, чем следовало бы и чем хотелось бы мне. И я даже не знаю, печалит меня это или…       Джаред, практически не отводя взгляда, с опаской смотрел на устало привалившегося к дверному косяку Дженсена.       — Я опрометчиво подпустил тебя к себе ближе, — глядя куда-то в светлеющее пространство за окном, сказал Дженсен, — но сделал это неправильно. С такими, как ты, как оказалось, нужно по-другому. Но самое ужасное то, что я до сих пор помню, как выглядит твоя обнажённая спина в тёплом освещении моей спальни где-то на периферии сна и остатков кайфа. Я всё ещё помню вкус твоих губ. Я помню ощущение в моих руках, когда держал тебя за волосы, оттягивая назад и слыша твои всхлипы. Я помню, — усмехнулся Дженсен, — как в самый первый раз ты стряхивал сыпучий снег со своего плеча в прихожей моего лофта. И знаешь, видя тебя таким, я сам позорно таял, как тот самый снег на моем полу. Ты оказался таким настоящим, что вынудил и меня самого отпустить себя изнутри. Мне бы хоть примерно так суметь. Так, как ты это можешь — открыто и нараспашку. С тобой оказалось настолько реально и осязаемо, что иногда мне становилось даже страшно. — Дженсен перевёл взгляд и посмотрел Джареду в глаза, делая несколько шагов вперёд. — Ты обложил меня. И мне всё ещё сложно в это поверить, но… на самом-то деле, что я без тебя теперь? Ответь мне.       Дженсен развёл руками, потому что всё равно невозможно было сказать ещё больше, чем он только что сделал. Он был выжат насухо собственными признаниями.       — Дженсен… убери пистолет, — тихо-тихо, с осторожностью произнёс на выдохе Джаред. Он стоял, приподняв руки, согнутые в локтях, выставив вперёд открытые ладони. Это было как знак — «Видишь, у меня ничего больше нет, ничего, что бы я ещё не отдал тебе. Я не опасен. У меня ничего больше нет». — Дженсен, слышишь? Убери… Пожалуйста.       Джаред произнёс это таким голосом, от которого вздыбленные на загривке волосы Дженсена моментально осели. Словно лёгкие враз остановились, как часы.       Дженсен опустил взгляд, словно не понимая, откуда в его руке пистолет, и, помедлив, поставил его на предохранитель и положил на столешницу умывальника.       Джаред медленно закрыл глаза, выдохнув.       — Иди сюда, — неожиданно позвал Дженсен, и слова тёплой волной прокатились по телу.       Джаред, стоя на ватных, непослушных ногах, даже чуть дёрнулся вперёд, не в силах противиться мягкой бархатистой полупросьбе-полуприказу, умело растушёванному в хрипотце низкого голоса, от которого всё предсказуемо сжалось острым комком в районе подреберья. И сделал шаг… как сдался в плен.       Уткнулся носом в висок Дженсена, чувствуя, как билась заполошным пульсом едва проступившая вена.       И они снова могли дышать.       Дженсен обнял его голову ладонями. Именно так, осторожно и аккуратно, чуть прохладными подушечками пальцев обвёл лоб и скулы. А потом прижался лбом ко лбу, нос к носу. Коснулся сухими, чуть растрескавшимися губами лба Джареда.       Это мягкое и упругое касание — не что иное, как потребность быть рядом, нужность чувствовать, осязать и прикасаться. Обладать, в конце концов.       И Дженсен знал, что это означало. Только молчаливо продолжал касаться Джареда, не находя в себе сил облечь что-то ещё в слова.       Но им много слов и не нужно было, чтобы понять, что они — одно целое.       Джаред действительно боялся упустить это ощущение, когда в груди разворачивалось нечто такое, отчего спазмом враз пережало лёгкие.       — Прости меня, — как-то неожиданно и беспомощно вдруг произнёс Джаред, вскинув на него взгляд, словно искупанный в болезненной вине.       — Не могу.       Для Джареда мир неожиданно застыл, словно действительно всё на несколько минут исчезло в никуда.       — Но как же… — прохрипел Джаред враз севшим голосом. — Ты же сам сказал…       — Сейчас не могу, — чуть улыбнувшись, дополнил Дженсен и отошёл. — Просто мне нужно немного времени.       Ну да, Джаред догадывался, что правда не всегда выглядела такой красивой и нарядной, как хотелось бы.       — Ничего же не изменится, Дженс? Я по-прежнему преступник, и я в розыске, но ты, поставив всё на кон, вытащил меня из тюрьмы, организовал побег, обрушил дата-центр.       — СG Corp практически уже больше нет. Это просто вопрос времени — рано или поздно. Но ты знаешь, я тут понял одну вещь, — Дженсен повернулся и подошёл обратно к Джареду, — иногда люди важнее идей.       — Что делать будем, Дженс? — У него оглушительная беда во взгляде.       — Вопрос на миллион, я бы сказал, но об этом позже. Сейчас, — Дженсен расстегнул пуговицы сначала на манжетах рубашки, потом на груди и, вывернувшись из неё, отбросил в сторону, — я хочу в душ. Позволишь?       Человеческое тело, безусловно, имело запас прочности, но в тот момент, кажется, они оба этот лимит исчерпали.       Вид полураздетого Дженсена совсем близко вышиб у Джареда все мысли.       — Я быстро, — положив ладонь на грудь Джареда, остановил его порыв Дженсен. — Дождись меня.

***

      Когда влажная ладонь коснулась поясницы, Джареда действительно пробрало неконтролируемой дрожью.       — Джа-а-а-ред…       Когда Дженсен вот так вот произносил его имя, это звучало как заклинание. У него голос вибрировал. Как ни удивительно, но Джаред, наверное, аудиал до мозга костей, раз повёлся на его голос с самого начала.       Дженсен перевернул его и просунул колено между его бёдер и откровенно сломался на том, как доверчиво Джаред раздвинул ноги. Моментально открывшись и подставившись.       У Дженсена мозг рвало пополам от того, как нетерпеливо-требовательно Джаред подавался ему навстречу. Принимал глубже и ближе, сжимая собой крепче, так, что Дженсену сносило напрочь все тормоза.       — Соскучился, да? — шептал Дженсен. — Соскучился…       У Джареда был лисий взгляд прищуренных глаз и прическа-хаос: непослушно липнувшие ко лбу и вискам пряди. И приоткрытый на вздохе рот.       Дженсен эгоистично кончил первым, не дождавшись Джареда.       Но когда Джаред рассерженно что-то простонал, толкнув того плечом, Дженсен сорвался вниз. Устроившись между разведённых ног Джареда, он обхватил член губами, расслабил горло и пропустил максимально глубоко.       Есть секс, который, безусловно, дарит удовольствие.       А есть…       Когда все рецепторы тела сходят с ума. Когда искренне и изнутри всё настолько открыто, что каждая клетка превращается в эрогенную зону. Когда кайф, накопившись, прорывается, как плотину сносит, изливаясь неконтролируемым потоком так, что голосовые связки хрипнут.       Есть занятие любовью. Которое выкручивает и выжимает досуха, низвергая в головокружительный оргазм.