Young Forever

Всё в этом мире субъективно, и конец света у каждого свой. Если он и придёт к тебе, то не покажется банальным.

***

Быстрое течение времени, словно утекающий сквозь пальцы зыбкий песок, неизбежно приводит к огромной куче проблем, боли, страданию и разочарованию, вершиной которых становится поиск смысла жизни и опоры. Ради чего прожить ещё один чертов день, наполненный бессмысленной суетой и мытарством, ради кого нужно крепко стоять на ногах и не ломаться, как отслужившая своё старая кукла, от одного прикосновения к которой веет искусственной смертью, покрытой паутинкой трещин и, быть может, бессмысленности? Равнодушие — есть естественный и единственно правильный выход, но, когда есть те, за кого хочется бороться со смертью и дышать дальше, его нужно запереть на замок, а лучше — в свинцовый сейф, с тысячью замками и кодами, которые ты забудешь и больше никогда не вспомнишь. Потому что ты не имеешь права быть равнодушным, когда она утром жмётся к твоему телу, чтобы согреться, немного сопя при этом тебе куда-то в область груди. Не имеешь права, потому что на этой земле ещё ходят те, кто готов отдать за тебя собственную жизнь, ни секунды не колеблясь. Пока есть они — ты должен жить, должен дышать, и у тебя нет права быть равнодушным. Потому что ты — живёшь для них. И плевать на весь остальной чертов мир, медленно тебя убивающий, тянущий ко дну вместе с остальным дерьмом. Пока есть ради кого существовать — ты обязан бороться, грызть зубами землю, душить реальность, прошлое и настоящее. Потому что ты должен построить светлое будущее, в котором они будут жить, улыбаться и постоянно смеяться искренней улыбкой, которая так тебе дорога, и ты вместе с ними. Ты продолжишь жить с ними в вашем идеальном будущем, которое ты построишь любой ценой. Потому что ты должен, потому что ты — обязан, иначе, смысла в твоём существовании нет вообще — и ты можешь смело идти ко дну. Тучи уже давно сковали небо над полумертвым городом, лишая возможность мыслить позитивно. Хотя, его и до этого не посещало приятных мыслей, уж слишком реальность давила на черствое сознание. Но стоит вспомнить её — и сердце в груди приятно ноет, согреваясь откуда-то взявшимся теплом. Застывшая в жилах кровь снова начинает течь по венам, но уже не густой жижей, наполненной суровой действительностью, а раскалённым потоком лавы, наполненным любовью и нежностью. Это единственное, что заставляет его встать сейчас и идти домой, вместо того, чтобы убраться отсюда к чертовой матери. Угнать самую дорогую тачку и свалить из этого прогнившего болота, отравленного неправильными людьми, и умчать в закат, к иностранным берегам, вместе с друзьями. Он не может оставить её, он слишком любит. Мечты, с привычной холодностью и болью сожаления, он давит шнурующимся берцем. Он не может закинуть её на заднее сиденье старенького пикапа и увезти туда, где они будут счастливы. Потому что она не хочет, не сейчас. «Ещё не время, подожди немного. Я люблю тебя, и я хочу уехать отсюда вместе с тобой. Но ещё слишком рано, я не могу всё бросить прямо сейчас. Прости меня, и подожди ещё немного. Я, правда, люблю тебя», — она говорила с придыханием, смотря своими ореховыми глазами прямо в его сердце, заставляя оное ёкнуть, сжаться до размеров крупинки и снова возобновить привычный бег. Конечно, он подождёт. Ведь он любит её. А раз любит — твёрдой рукой оградит её от всех бед и несчастий, подставит мужское плечо, когда будет трудно, и обязательно дождётся её. Обязательно дождётся и заберёт с собой. Туда, где они смогут жить долго и счастливо, туда, где она станет его принцессой. «Ничтожество! Не смей смотреть на меня так, сука! Не смей! Я растил тебя, ты жрал из моих рук, ты одевался за мои деньги! Не смей смотреть на меня так, щенок! Я дал тебе всё, что ты хотел, я позволил привести в свой дом эту шлюху! И вот, как ты мне отплатил?! Ты должен смотреть на меня с уважением, я требую грёбаного уважения!» — утробные рычания сопровождались кроваво-красными глазами, смотрящими с ненавистью на распластанного на полу мальчишку. Ярость и алкоголь давно затуманили рассудок его отца, отравляя кровь и здравомыслие. Но он ничего не может поделать, совершенно ничего. Ни сказать, ни ударить, ни отвернуться. Лишь подставить вторую щёку для удара. Хотя тело уже саднило от многочисленных побоев, прилетающих один за другим. Но от терпит, и будет терпеть, пока это защищает её. Он не может позволить, чтобы это чудовище добралось до неё. Он ведь сломает её, разрушит и уничтожит до основания. Она не переживёт — он не может позволить ей пройти через это. Только не она. Обречённо выдохнув, не отползает назад, совершенно не двигается, чувствуя острую боль в области рёбер, сковывающую тело до кончиков пальцев. Пусть я, а не она. Ведь я люблю её. И снова обжигающий удар в челюсть. Тонкая кожа на губах тут же лопается, выпуская наружу тонкие струйки алой крови, вместе с болью и ненавистью, текущим по венам. Отчий дом встречает его привычной серой унылостью и безысходностью, покосившейся крышей и сорванной с петель скрипучей дверью, раскрытой нараспашку. Свет в окнах уже обыденно еле трепещет, будто внезапно отключили электричество и пришлось достать свечи. Наверно, она опять не хочет разозлить его. Каждый раз, когда он снова напивается, то идёт на поиски сына. Ведь так легче — выместить всю злобу и обиду на том, кто грузом висел на твоей шее всю твою сознательную жизнь. Надеюсь, она заперла дверь. Как только он понимает, что чёртов кусок дерева не позволит ему добраться до неё, — он уходит, извергая проклятия и огромное количество мата. А она сидит по ту сторону и тихо плачет, чтобы не услышал. Плачет, и обнимает его футболку, всё ещё пахнущую им. От осознания и картин в собственном мозгу — он начинает злиться. Сердце готово вырваться из тесной грудной клетки, а пальцы до боли сжимаются в кулаки, пока не чувствуется лёгкое покалывание. Она не должна сидеть и плакать в одиночестве. Не должна. С твёрдой решимостью и готовностью принять очередную порцию дерьма, ушатом которого его обязательно польют, он входит в дом и тут же слышит громкий всхлип, вперемешку с грубой бранью. Нет-нет-нет. Сердце пропускает удар, а он нервно дёргается, понимая, что что-то не так. Эти всхлипы…их не должно быть. Преодолев в пару шагов расстояние до кухни, он застывает на месте, не веря собственным глазам. Он зашёл как раз в тот момент, когда на лицо девушки приземляется увесистый кулак, жестоко расправляющийся с точёным лицом. Громкий всхлип, и бурая жидкость окрашивает её лицо, стекая по губам, подбородку, шее, неминуемо приближаясь к груди. В этот момент в нём что-то щёлкнуло. Будто невидимая сила дёрнула нужный рычаг, поднимающий клетку. Клетку, в которой таилась жгучая ненависть, опасная злоба и ядовитое чувство обиды. Только не моя малышка. Только не моё солнце. Его тело ему больше не подчиняется — им завладели чувства, так тщательно сдерживаемые долгие годы. Он больше не может контролировать гнев, обжигающим фонтаном поднимающийся из груди к глотке. Больше не может бездействовать и молча терпеть все издевательства и унижения. Потому что он тронул не его. Он тронул его слабое место, его ахиллесову пяту, его единственную радость жизни. Решил сломать то, ради чего он жил. Глаза больше не видят ясно, покрываясь багряной пеленой, звуки, кроме громко раздающегося всхлипа в его сознании, не доносятся. Лишь одна пульсирующая мысль, выжженная неоном в мозгу, которая умоляет его защитить сжавшуюся в углу крошку. Крышу снесло, вместе барьерами из субординации, самоконтроля и объективности. Взгляд моментально цепляется за разбитую бутылку, небрежно валяющуюся у него под носом. Сжав в руке стеклянный сосуд, он, словно тень, быстро, практически незаметно, врывается в кухню и с силой, присущей затуманенному рассудку, наносит точный удар в висок. Сильный, раскрошивший стекло на мелкие осколки, оставляя в его руке «розочку». Этого достаточно? Нет. Может, хватит? Черта-с два! Этого мало, до смешного, до скрежета в зубах мало. За то, что он сделал, за то, что он мучил их столько лет. Разве этого достаточно? Нужно остановиться, где-то глубоко внутри он это понимает, что подтверждает вскрик девушки, вжавшейся в стену. Но он не мог, у него больше не получалось сдержать злобу и ярость, копившиеся годами. Он не в силах запереть их снова, он больше не властен. Рука заносится и с большей жестокостью вонзает в тело отца осколки разбитого стекла. «Ты ничтожество!», «я позволил привести эту шлюху!», «ненавижу тебя, кусок дерьма!». Ненавистный голос эхом отдается в голове, стягивает сознание, сужая его до одного рефлекторного движения. Удар за ударом он рушит собственную жизнь и забирает чужую. Глаза отца уже остекленели, лишь хрип раздался прежде, чем он обмяк и грузно упал на грязный пол, омывая его собственной кровью. — Тэхён, — её голос дрожит, испуг сковал её и жмёт в тиски, не отпуская. А он по-прежнему смотрит на свои окровавленные руки и бездыханное тело отца. Почти не слышит её, пытаясь осознать, что произошло, дыша судорожно и прерывисто. — Что ты наделал… Он не может ответить, потому что слова застряли где-то в глотке, стянутые колючей проволокой, саднившей горло. Взор вдруг резко проясняется, сознание освобождается от дикой пелены ярости, и он отскакивает назад, с силой врезаясь спиной в дверной косяк. Словно увидел призрака. Сердце больше не пропускает ударов, оно бешено бьётся, готовое вырваться из груди. Ладони вмиг потеют, и тишину комнаты пронзает звонкий удар стекла. — Рин, я… — но слова вновь не выходят, лишь немо раскрытый рот. Глаза опускаются на руки, полностью покрытые кровью. Будто это и не кровь вовсе, а кетчуп или краска. Потому что слишком ярко…слишком натурально. Она смотрит на него потухшим взглядом, не выражающим абсолютно ничего. Лишь не озвученное отвращение и страх. И как он не пытается найти в них то, что нужно — он не находит. Ничего, что бы оправдало его, ничего, что бы позволило ему прикоснуться к ней, упасть в её теплые объятья, пахнущие корицей и дешёвым, но до боли знакомым и родным шампунем. Абсолютная пустота. Боится, презирает, не верит. Он видит в её глазах то, что всегда боялся однажды увидеть. Это конец. И что-то внутри окончательно сломалось, когда она бросилась прочь, давясь подступившими слезами.

***

Сидя на прогнившем от времени и сырости матраце, Тэхён смотрит на собственные руки, всё ещё покрытые кровью. От одного запаха уже тошнит, а видеть это ещё невыносимее. Сколько времени он так сидит — не имеет ни малейшего понятия. Сейчас время превратилось во что-то несущественное, эфемерное, не имеющее никакого значения. Жизнь буквально замерла, грозясь разрушить шаткие остатки мира в его душе. Свои чувства по поводу убийства отца он всё ещё не понимает. Всё слишком сложно, запутано, непонятно. Чувства бушуют внутри, смешиваясь во что-то разрушительное, губительное. Но одно он знает точно — после её ухода всё закончилось. Точка опоры потеряна, состояние души — на грани. Собственная девушка теперь считает монстром, недостойным быть с ней рядом. Держать за руку и шептать «люблю» на ушко. Та, что всегда была рядом и в трудную минуту крепко сжимала его ладонь своими тоненькими пальчиками, просто отвернулась и ушла. Прочь, не оборачиваясь. Оставляя наедине с собственными чувствами, которые сжирали изнутри. На остатки преступления, в виде запёкшейся крови, смотреть не хочется, муторно. Сбрызнув водой, он пытается стереть недавно случившееся. Хотя бы с себя, ведь память стереть невозможно. Но сколько бы он не поливал себя водой — кровь никуда не исчезала. Наоборот, кажется, её становится всё больше, будто издёвка отца с того света. Гадко, мерзко, больно, убийственно. «Хватит!» — отчаянно крикнул и почувствовал горячие слёзы, опаляющие щёки. Чёртовы предательские слёзы. Кровь стирается, капля за каплей, стекая ручьем под ноги. Так нельзя. Он не может, не сейчас. Главное не сломаться окончательно, ведь всё ещё есть друзья, ведь всё ещё осталась последняя точка опоры. Пальцы опускаются в карман и нащупывают холодную сталь мобильного. Но тело по-прежнему не слушается его, и телефон падает в лужу разбавленной крови. Только работай, прошу! С четвёртой попытки послышались мучительно длинные гудки. Слава богам. Дай силы выжить… — Хён, — голос предательски дрожит, выдавая часть той бури, что хозяйничает внутри, переворачивая внутренности. — Я так хочу увидеть вас сейчас…