Young Forever

Самая жестокая вещь — это ложные надежды.

***

Надежда — последний спасательный круг в тёмной пучине отчаяния, отделяющий нас от собственного «чистилища» души. Без надежды — мы неминуемо идём ко дну, потому что внутри не остаётся ни единой ниточки, за которую можно зацепиться. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая тьма. Стоит лишиться надежды, как сознание окутывает плотное одеяло безразличия, апатии и отвращения ко всему, что разнится полюсом с собственными чувствами. Противоположности в данном случае не притягивают, скорее наоборот, столкнувшись, летят в разные стороны, сверкая яркими искрами. И это нормально, потому что, когда последний шанс потерян — внутри всё выгорает, ты, словно феникс, сгораешь дотла, неминуемо. Вот только не возрождаешься из пепла. Потому что, в отличие от феникса, у тебя нет смысла в перерождении. У него — это инстинкт, у тебя — точка не возврата. Поздравляю, у тебя получилось, теперь ты — ходячий мертвец. Плоть и кровь без причины к существованию. А ведь тебе всего — двадцать один, какая ирония, у кого-то только совершеннолетие наступает, а ты уже — унылое дерьмо, желающее сдохнуть, но волею судьбы продолжающее жить, потому что убить себя ты не можешь. Не в твоём стиле, ну, ты же не трус какой-то, правильно? А, может, просто силы воли нет. Да и какая разница, смысл лишь в том, что ты сам себя считаешь очередным биомусором, бесцельно шатающимся по этой плане, зачем-то всё ещё передвигающий свои ноги. — Это опять ты? — снова раздражённый тон с нотками смирения, сопровождающийся взглядом, который сквозит презрением и усталостью. — Что на этот раз? Его знает каждое агентство в этом городе, каждая звукозаписывающая студия и все продюсеры, когда-либо живущие или приезжающие сюда. Так уж вышло, что за мечту приходится бороться, пробиваться куда это возможно и доставать тех, кого, казалось, достать невозможно. Он никогда ни с кем не спорит, не скандалит и никогда ничего не доказывает. Просто раз за разом приносит новый трек, в скупой надежде, что на этот раз их всё устроит. «На этот раз должно» — крутится каждый раз в голове, но каждый раз вместо ожидаемого прилетает увесистая пощёчина ледяной реальности, желающая его поскорее образумить. Мол, на что ты надеялся? Ты же грёбаная бездарность, что на этот раз им должно понравиться? Но он не слушает сбивающий с пути голос, ведь, дорога к мечте — всегда трудная. Разве нет? Никто вот так сразу не становится знаменитым, признанным. Нужно время. Утешает себя? Скорее да, чем нет. Определённо. Определённо да. В этом мире нет ничего, кроме надежды. Надежды и следующего за ней утешения. Без утешения — нет надежды, без надежды — нет стимула к достижению мечты, а без мечты и стимула — нет жизни. Лишь зыбкое болото серых будней, яма безвыходности и отчаяния. Поэтому, ему остается только одно — безграничная надежда, веру в которую нельзя потерять. Это ведь сродни самоубийству. Пока были те, кто всегда поддерживает и заставляет держаться на плаву — он не сдавался. Шёл до конца, сжигая пройденные мосты и стирая из памяти всё, что способно уничтожить изнутри. Но он потерял это. Большую часть. И себя вместе с ней. И где-то там уже проснулось безразличие, усердно пробивающее себе дорогу к сердцу, сжирая всё на своём пути. — Хорошо, отлично, мы тебе перезвоним, — снова бессовестная, нескрываемая ложь. Безразличные глаза и толпа других за дверью Они не позвонят. Как всегда. Уже тошнило от их вранья и лицемерия. Но спрашивать и спорить бессмысленно. Он сам всё знает. Им просто не нравится, они просто не хотят его слушать. И дело не в том, что он недостаточно хорош или недостоин, дело в том, что они просто не хотят. И он ничего не может с этим сделать. Совершенно ничего, кроме как проглотить. Вновь смириться с отказом и несправедливостью. Вновь вернуться домой и сесть за написание нового трека. И плевать, что это будет уже двадцатый трек за два месяца, плевать, что это уже седьмое агентство за то же время. Но эта песня особенная, не такая, как те другие. Более важная, не такая, как предыдущие, наполненная огромной болью и отчаянием. Скорее даже — страданием. Но они её даже не слушают, отправляют в корзину по привычке. По тупой, мать её, привычке. А это больно, это ранит. Смерть Тэхёна стала отправной точкой. Отправной точкой его безумия. Не раздумывая, подгоняемый подскочившим адреналином и бурлящей ненавистью к этим чёрствым насквозь душам, в секунду переворачивает стол, сплошь покрытый разными бумагами и мелкой аппаратурой. Надоело. Ему нечего терять, ему плевать, что будет дальше. Они. Это. Заслужили. Бушующий поток ярости и жгучего отчаяния наконец вырвался на свободу. Ведь больше его ничего не сдерживает, ничего не останавливает и не поддерживает. Всё рухнуло. Это конец. — Уйдёшь сам, или тебе помочь? — ровный тон, будто ничего не случилось. Прозвучало, как дешёвая издёвка. Они видели и хуже, довели не один десяток «талантов», а его им было даже жаль. Какая ирония. Засуньте в зад свою жалость! Даже не замечает, как оказывается дома. Будто на автопилоте, неосознанно. Проходит в заваленную разным хламом каморку, гордо именуемую своей комнатой, буквально ступая по недописанным текстам, что так одиноко и безжалостно разбросаны по всему полу, будто имитируя ковёр. Ковёр недосказанности, печали и безысходности. И внутри что-то вновь сиротливо сжимается, когда ярость отступает и даёт волю другим, более гложущим и убийственным чувствам. Иногда он даже задумывается: лучше гнев и бесконтрольность, чем расчётливая апатия, способная уничтожить. А не это ли ему надо? Исчезнуть? Забыть то, что душит грубыми руками, стискивая горло ядовитыми шипами обиды. Но на что он обижен? На судьбу? На себя? На весь чёртов мир? На всё сразу? Возможно. Тогда исчезни. Растворись, будто тебя никогда и не существовало, прекрати мучиться. Хватит терпеть то, что ты так ненавидишь. Не хочешь видеть — закрой глаза. Не хочешь слышать — закрой уши, надоело дышать — просто перестань. Но разве он может? Вот так просто взять и перестать дышать. Это противоестественно, невозможно, даже если очень хочется. Он не сможет — он понимает это. И откуда-то взявшаяся снова злость прогоняет прочь утопические мысли. Тебе и так плохо, какого хрена ты творишь?! И действительно, какого чёрта он думает об этом. Рано, он пока не может. Чтобы прогнать въевшиеся в сознание мысли, садится за привычный рабочий стол, но вместо того, чтобы вновь писать никому ненужные текста, достаёт её. Ту, что в трудные моменты отчаяния и бессмысленности заполняла пустоту и прогоняла прочь ненужные мысли. Одна из тех, что была рядом в гнетущие минуты. Причиняющая боль и доставляющая наслаждение от этой боли. «Сколько можно тыкать в себя иголкой?» — всегда спрашивал Тэхён, до жути их боявшийся. Так ненавидел всё колющее-режущее. Наверно, именно поэтому решил прыгнуть в ледяную бездну моря. Выбрать способ получше он не мог. Самодовольная ты задница, Ким Тэхён! От непрошеных мыслей и воспоминаний внутри него снова потяжелело, будто кто-то заменил все внутренности на куски железа. В душе что-то перевернулось, вызывая спазмы где-то в глотке. Заглушить! Заглушить! Заглушить! Рука крепко стискивает тату-машинку, грозясь окончательно сломать её, и судорожно возносится над другой. Он стал началом. Тэхён стал началом их конца. Когда одна кость домино падает — за ней неминуемо, без единого шанса на спасение, падают остальные. Простые законы физики, тесно вплетённые в законы жизни. Одно сломанное звено — и цепочка безвозвратно сломана. Неисправна. Так случилось и с ними. Ким Тэхён, что же ты наделал… Боли нет. Совершенно. Лишь капельки алой крови, выступившие на месте свежих проколов, пытаются доказать, что всё же больно. Да, больно. Но не телу — больно сердцу. С каждым новым ударом иглой, внутри выжигалась точно такая же надпись. Кровоточащее сердце ныло и разрывалось на куски, в безнадёжной попытке исцелиться. Не получится, раны слишком глубокие. Тэхён, ты ушёл сам и забрал остальных. Ты забрал их, чёрт возьми, всех! Один за другим они покинули меня. Нет больше Нас! Нас больше нет. Есть только я. И даже Джин сошёл с ума, наверно, как и я. Ты свёл нас всех с ума. Постой-ка. Нет-нет-нет, ошибся. Нас всех с ума свела реальность. А я люблю Вас, правда… Рука в последний раз вонзает иглу в кожу, ставя точку в тихом монологе. Их больше нет, осталось лишь догнать. Догнать упущенную юность…

***

— Взрыв на заправочной станции Дона Кио прогремел меньше двух часов назад, — монотонно вещал неестественно-стальной голос девушки-репортёра с экрана телевизора. Где-то на фоне мелькали люди в форме и слышались громкие крики. — Но пожарным удалось ликвидировать очаг возгорания и потушить огонь. По предварительным заявлениям — взрыв произошёл по вине одного из сотрудников заправки — Ким Намджуна. Молодой человек закурил возле бензоколонок. Выживших нет. Услышанное всё ещё не хотело оседать в сознании и приходить к пониманию. Всё его существо будто было против, противилось, возражало, ставило барьеры на пути к мозгу, сохраняя шаткие остатки психики. Но, к черту барьеры. Какие могут быть ограничения, когда безумие уже дышит тебе в спину? — Что же ты наделал, Ким Намджун…