Истина/Ложь или Вопросы, которые Скалл(у) не догадались задать, и на которые он(а) не спешил(а) ответить.

      Скалл (заноза с не-именем — кличкой — «Салли»; или «Сара» — настолько давно, что и молоко, и аромат булочек, и ласковое тепло намозоленных рук, прежде наполнявшие короткое слово смыслом, выветрились с концами, оставив после себя трафарет бессмысленных букв) мог быть очень красивой женщиной.       Кроме шуток — он мог.       Если выпростается из своей старой кожи, как линяющий гад, отдерет с локтей и коленей — до последней — фиолетовые чешуйки и бросит в углу безжизненной, воняющей бензином и маслом, и ветром, и телом, и ложью (о, сколько лжи осело ровным слоем, заменяя поблёкший ко́лер!) кучей. Если просидит битые полдня в кресле стилиста, который выкрасит стриженые лохмы в менее вырвиглазный цвет и размеренными, усыпляющими, бездушными движениями — прядка за прядкой — подклеит к ним дополнительные: длинные, чуть волнистые, чужие и чуждые своей тяжестью. Если позволит освободить лицо от цепей и гвоздей, замазать вскрытые кратеры и заменить фиолетово-белую маску Педролино классическим — штампованным — вечерним макияжем. Если вместо гонщицкого обвеса и родных звучных, как литое надгробие, говнодавов втиснется в образцово-черные лодочки и платье — фиолетовое, конечно, в нём, Скалле, должно быть фиолетовое, иное просто немыслимо! — с открытыми плечами, руками, спиной — мраморными, с юности не знавшими загара (Сара терпеть не могла мелкие рыжие точки, высыпа́вшие по всему телу, едва сойдут с кожи солнечные ожоги).       Если Скалл — Скалли — потратит себя на всё это bloody shite, тогда — да. Она будет охуенно красивой. Правда не совсем Скалли… и даже не Салли.       Сарой.       Она будет, мать её, Сарой — чуток наивной, но решительной мечтательницей, погнавшейся за любовью, мечтой и свободой, а на деле — дуром удравшей от молока и булочек, и идущих с ними в связке (полпенни за пучок, и неважно — надо оно тебе или нет) тяжёлой работы, вечного безденежья, неполученного образования, туманных перспектив и вполне определённого будущего: рыжего, обгорелого и в веснушках по всему телу, одинокого. С отёчными волосатыми ногами, морщинами и мозолями, паклей на голове, глухим отчаянием в глазах; с тёплым гнилостным запахом болезней и безнадёжности.       С лицом её матери.       И в этом: в лицемерии, в самообмане, в подспудном ужасе перед неизбежностью, понуждающем бежать — лететь — дальше и еще дальше, скорее, еще скорее, за сто, за двести, оставляя позади гоночные болиды, почти обгоняя свою же тень — в этом кроется её истина.       С этого началась её ложь, породившая сперва Салли (девчонку-не-похожую-на-мать-Сары; девчонку-секс-и-рок-н-ролл и Cannabis sativa, и старенький американец Девидсон, невесть каким ветром занесённый на Альбион, и редкие проблески благоразумия, сопровождаемые попытками устроиться на нормальную — легальную — работу, закончить школу и зажить «как все»), потом другого Салли (оторву-трюкача, циркача, хохмача, ублюдка, убийцу — у обоих Салли жизнь была интересной и насыщенной, что уж тут), а после и Скалла (когда смешливая сука-тень, прежде лишь целовавшая вскользь, манившая приключениями и славой, опасностью, деньгами — сладкой росой на круглых листьях — заглотила, наконец, тупую букашку со всеми жалкими потрохами).       С этого началась её ложь и продолжилась. Кирпичик за кирпичиком, собственными руками: лопатку в цемент, сочный шлепок, влево-вправо, разровнять — новая ложь — убрать излишки раствора. Чу́дная, логичная, крепкая — непрошибаемая стена изо лжи; и Сара за ней, как в темнице. Сама себе принцесса, сама себе дракон.       Так не могло продолжаться долго. Скалл дурил, Салли веселилась, ещё-один-Салли расчётливо отслеживал ситуацию, прикидывая, как половчей развернуть события раком и пристроиться. Саре было тошно, душно и хотелось сдохнуть. Хотелось кричать. Хотелось раскрыться и вырваться, наконец, из чёртовых застенков собственной головы.       Но.       Всегда есть это гадкое «но».       В темнице было прекрасно. Там было золото и парча, и вино, и услужливые шлюхи, и много всего, чего мать не видела и не мечтала увидеть. А Сара заполучила все это — и даже немножечко сверх. Любила это. Не боялась будущего, потому что между ней и Большим Страшным Миром стояли нынче крепкие стены лжи и трёхглавый Пифон* по имени Скалл-Салли-Салли. Скалли, короче.       А потом выяснилось, что Б(Дерьмовый)СМ по определению ловчее, хитрее и круче мелких трусливых эскаписток и всегда найдёт способ отвесить им отменный пинок под зад. И маленький лживый мирок сложится обратно в колоду карт, с которыми никогда не умела толком обращаться, цепной дракон станет хитрецом джокером, вечно проскальзывающим сквозь пальцы, а стены — из зоны комфорта превратятся в тиски, которые с радостным лязгом сожмут в объятиях, не давая вдохнуть лишний раз.       Ложь — это не тёплые мамины руки. Ложь, она убивает, даже если тело продолжает дышать.       Тело дышало десятки лет. Тело пережило сотни знакомых, тысячи врагов, многих из немногочисленных друзей — и проклятье аркобалено. Всё это время телом рулил джокер. Салли. Скалли: по отдельности или все сразу — он в подробности не вдавался, знал только, что изначальная истина в новых условиях дня не продержится. Слабенькая она. Всё без конца бежала.       Но вот тело обратно выросло (и грудь, и жопа, и всё как положено, и как же странно после стольких лет чувствовать себя женщиной…), навалилась усталость, даже всхотелось вдруг в другие, молочно-булочные объятия (давно рассыпавшиеся прахом). И Скалл почувствовал себя Сарой.       Естественно, первым делом он решил сбежать. Сменить имя, внешность (привет, свежая кладка; мастерства у неё прибавилось, мозгов — не особенно), место жительства, род занятий и круг знакомств. Даже успел кое-что провернуть, вспомнив давние мечты Сары о шикарном и безбедном «заживу!»… Чтоб обнаружить, что удовольствия воплотившаяся мечта не доставляет.       Потому что Сара-то — сдохла.       Дракон сожрал свою цепную принцессу.       А Скалли (и, видит Бог, плевать, какого оно там пола!) любит фиолетовую кожу и Девидсонов всех возрастов; и прокалывать себя иглами, сковывать, красить татуировками (не просто так, а со смыслом: памятными знаками, путевы́ми заметками, верстовыми столбами рисовать на собственном теле карту пройденного пути на долгую — до самой могилы — память); и ехать за триста уже, не убегая, приближаясь к неведомому; и играть со смертью в салки постоянно меняясь ролями; и лгать (о, как она любит лгать!..), не строя стен, но выплетая тончайший шёлк, незаметно опутывающий всё вокруг, подчиняя воле тихой праправнучки ткачихи Арахны.        «К чёрту платья и туфли, и макияж, и фальшивые волосы (фальшь-фальшь, всюду фальшь — это других я обманываю, не себя!)», — решила Скалли, добираясь по карнизу до водосточной трубы и спускаясь. Просто так, захотелось. Просто Облако (настоящее, сильнейшее, мать его, пусть не в драке, но не мордобитием же единым…) не собирается сидеть в клетке.       Темницы лжи отныне не для Скалли.       А красивой женщиной она будет по-своему.