Истина/Ложь или Вопросы, которые Скалл(у) не догадались задать, и на которые он(а) не спешил(а) ответить.

      У железномордого выродка (Скалли помнит это до сих пор и каждый раз — как впервые — принимается вертеть какую-нибудь мелочёвку или вовсе прячет руки в карманы, скрывая тремор) была лисья улыбка и каменный древний взгляд, от которого дыхание застревает в горле. Он сидел в крохотном закутке кухни за потёртым столом, на обшарпанном стуле — весь из себя таинственный и непостижимый, — и Салли дивилась бы про себя тому, как эта хитровыдолбленная здоровущая cunt вообще втиснулась в блочную коробку съёмной однушки (Салли, будь она настоящей, а не нагромождением лживых баек, обязательно имела бы особое восприятие: «внутреннее око» или простецкую чуйку — это как минимум). Но тогда все они — и Салли, и еще-один-Салли, и полдюжины личностей-времянок, не получивших даже прозвища, чтоб отличать одно враньё от другого, — были лишь пустотелыми куклами в руках Сары. А Сара не отличалась особенной проницательностью.       Не когда напугана до мокрых штанов.       Так вот, он сидел и пялился, и мял без конца несчастную — прозрачную — пустышку (но тогда это ничего не значило ни для принцессы, ни для двуглавого её стража, поэтому — хрен с ней), и возвышался над окружающим миром, истинный Отец ужаса*, угрожая, подавляя... интригуя.       Салли интригуя — не Сару. Там, где перед мышкой-трусишкой сидело непонятное и опасное (сидело и морочило ей голову, суля золотые горы, славу и полкоролевства в придачу), Салли видела волшебную дверь. Только не нарнийскую; скорее — лавкрафтову.       Дверь ты-не-хочешь-знать-что-за-ней-прячется.       Дверь — ты-не-хочешь-туда-входить. Нет. Серьезно, не делай этого.       Салли (обоим — чего скрывать — будь они настоящими) — хотелось так, что буквально свербело. Подпрыгивало и дрожало, и жадно принюхивалось-тянулось в надежде ну хоть чуть-чуть, ну хоть капельку!.. Только на шее — цепь, на другом конце — истина, и истина эта, укрытая тысячей одеял, так тяжела и неповоротлива, что не сдвинуть. И Салли вместо того, чтобы заорать: «Да! Да-да-да, я ваша на веки!» — и со щенячьей радостью кинуться в авантюру — тоже.       Сидела.       И.       Пялилась.       Очень интеллектуально. Совершенно непродуктивно.       — Итак, что скажете на моё предложение, мистер, — и даже теперь (в театре воспоминаний) губы тянутся, тя-анутся бесконечно, как розовый bubble gum, вызывая желание сплюнуть гадливо, — Салли?       «Скажу, что крутишь ты, родной, как портовая шлюха — задом», — подумал бы Салли, в то время как другая Салли всё заходилась в своем «да-да-да!»-припадке, будь они разными людьми. Или просто — людьми.       Но вместо этого Сара сказала:       — Если речь идёт о сильнейших, тогда зачем вам я? Я всего лишь курьер.       Немножко больше, немножко меньше; но суть не в том, и все присутствующие прекрасно об этом знали. И железномордый мгновенно стал гуще, больше (кто любит, когда его считают идиотом?), заполняя собой каждый кубический миллиметр — только порскнули по щелям тараканы и тру́сы, осознавшие, наконец, масштаб.       И Салли таки брякнула своё «да», потому что Сара не нашла смелости встать против бури, мощи, неизбежности:       — Оплата гарантирована? Тогда по рукам!       Вот так оно и произошло. И даже десятки лет спустя Скалли не может сказать с уверенностью, было ли в этом решении больше безвольного ужаса Сары, расчётливости Салли — и их общей алчности, — или вечной жажды приключений, желания знать, что же прячется за тем поворотом-куда-ходить-нельзя-но-интересно, присущей разбитной Салли — первой из драконьих голов.       А несколько погодя появился numScull (сам себя так назвал — последней голове не чужда самоирония).       В сравнении с остальными членами I Prescelti Sette у Скалла не было мозгов, терпения и самоконтроля — не больше, чем требуется для создания амплуа не полностью бесполезного, но безобидного полудурка, — зато было дохера Пламени (в два, в три раза больше, чем у прочих — и нужно было видеть выражения лиц «сильнейших», когда это стало очевидно) и мистический талант избегать гибели там, где прочих-разных порвало бы в лоскуты. Так что очевидную нишу он занял быстро: нишу приманки, обходного манёвра, связки ключей, которыми трясут перед носом младенца, чтобы отвлечь (и это Скалли полагает самым подходящим сравнением: четко отображает её собственное отношение к «младенцам» вокруг).       Хочешь обмануть врагов — обманывай.       Будущие аркобалено собрались вместе не для того, чтобы заводить друзей.       Что до неочевидного… ~O~O~O~       У Луче в глазах клу́бом вьются галактики. Смешиваются, сплетаются, морозят — космическим холодом, жалят — гадючьим ядом, шипят-нашептывают на ухо тайны, которых людям знать не положено…       Скаллу чертовски странно, что эта женщина, принципиально не делающая различий промеж сильнейших, вдруг пригласила его (лично, тихо, выждав, пока они останутся наедине, словно бы втайне от прочих) на чашку чая.       Отменного английского чая.       Сара с трудом сдерживает беспокойное ёрзанье. Дракон воет всеми тремя головами — надрывно и хрипло — как усталая баньши в Лондоне тысяча шестьсот шестьдесят пятого.       — Я дам тебе связи. Стартовый капитал. Толчок, возможность развернуться, занять свое место в мире, но остаться в тени. Сохранить… приватность.       — А взамен?       — Мне нужен человек, способный выполнить любой, даже самый странный приказ. Тихо и незаметно.       — Che cazzo?! — Салли, слишком изумлённый, чтобы поддерживать хоть видимость приличий (услышь его сейчас кто-либо из Джиглио Неро, пришлось бы собирать выбитые зубы сломанными пальцами: не говорят в таких выражениях ни с леди, ни с крутыми мафиозными боссами), реагирует быстро и самым привычным для себя образом. — Ты — Небо, в твоём распоряжении вся семёрка…        «Che cazzo, женщина? Тебе мало?» — окончание фразы повисает в воздухе, слишком легко читаемое, чтобы стать недосказанностью.       — Мне нужен мой человек. Человек, который останется моим, чтобы ни случилось, и как бы он ни относился лично ко мне. Остальные аркобалено для этого слишком… индивидуалисты.       И слишком сильны, что скрывать. Это Скалл в мафиозных кругах лицо новое-незнакомое, такого раздавить — что плюнуть (есть ещё Лал, но её, пожалуй, раздавишь: дамочка той породы, что мамонта на скаку заломает, и не погнушается войти в традиционалистское, во многом приверженное старомодному патриархальному мачизму, общество людей чести, сверкая армейской формой и сиськами третьего размера; и ведь никто не вякнул, будто оно так и надо), остальные не прогнутся под «благодетеля», сколько ни курощай их галактиками и всезнайством.       — И в чём суть этих самых «приказов»?       — Я объясню. Когда придёт время, — и улыбается своей невинно-светлой улыбкой.       Салли морщится раздражённо; остальные головы согласно кивают: очень уж обстановка напоминает собственную каморку в Новом Орлеане, а женщина напротив (светлая, чистая, по-домашнему уютная со своим округлившимся животом и в домашнем платье) — железномордого хитреца.       Интересно, что видно в его глазах, когда те не скрыты под маской и полами шляпы?..       — Хоть в общих чертах, — просить противно, не просить — опасно, подняться и выйти вон… Сара чувствует себя отощавшей, полудохлой от голода щукой, готовой заглотить живца вместе с леской, потому что это — лучший и единственный выбор. — Нужно же мне знать, к чему готовиться.       Согласие — завуалированное, непрочное (как обшивка космического корабля; не обманывай себя, Сара, детка: такое добром не кончается) — вызывает у Луче улыбку. Понимающую, мягкую, сытую.       Дракон ворчит, героически преодолевая желание вылить остывший чай прямо на её нелепую шапку.       — Справедливо, — Салли морщится — он не верит в справедливость и не верит, что Луче верит. — Возможно позже, когда мы научимся доверять друг другу.       «Когда я подцеплю тебя на крючок со всеми жалкими потрохами», — слышат Салли и понимающе кивают друг другу. От этого подхода так и веет родным и близким, так что они почти проникаются симпатией к собеседнице. Недостаточно.       Этого никогда не будет достаточно.       Луче улыбается — и галактики смеются в её глазах, и Сара чувствует себя совершенно голой, прозрачной, просвечивающей всеми замками и драконами, какие только имеются. Она ёрзает и крошит на блюдечке кусок бисквита с таким усердием, словно старается расщепить на молекулы, пока Скалл чутко вслушивается в мягкое чайное послевкусие, пытаясь сообразить, что именно ему подлили-подсыпали: трезвым он вовсе не склонен наяву лицезреть сверкающие бесконечности и шепчущие солнца в бескрайней мгле.       — И что нужно сделать, чтоб укрепить… доверие?       — Возможно, лучше нам начать с малого? Прогуляемся завтра по саду — там растут чудесные ирисы.       Ирисы. Да ещё и чудесные.       Очаровательно.       Пока две головы раздражённо шипят, а Сара судорожно подыскивает любезный ответ, Салли запрокидывает голову и смеётся — хохочет, аж заливается, так, что воздуха не хватает, и ломит скулы; ей весело и зло, и немного страшно, но правила ясны в целом, и, bloody hell, почему нет?       — Ирисы, точно. Отличный план! Фиолетовые ирисы и фиалки — на меньшее мы не согласны, — и хоть сама она смутно понимает, какие именно «мы» имелись в виду, Луче кивает и Луче улыбается.       Пока что этого хватит. С деталями разберутся позднее. ~O~O~O~       В ладонях у Лал — крошечный язык пламени (корчился, издыхая — его предсмертные судороги встают перед глазами, как наяву, даже спустя многие годы) облизывает шершавую кожу в желтоватых узлах мозолей, пляшет неистово, оборачивая святой образ в ломкий и лёгкий пепел, готовый в любой миг развеяться по ветру, — а Луче держит её ладони нежно, словно сокровище, и твёрдо, не давая разомкнуться и выронить ношу (почти невесомую и невыразимо тяжкую; только Лал ещё ни черта не знала и ничего не собиралась ронять: не дура ли?). Сара старается не смотреть в их сторону, хотя взгляд нет-нет, а отрывается от столешницы, прикипает к мистически-одухотворённым, почти потусторонним лицам, выхваченным из полумрака тусклыми сполохами: она не любит мистику и не любит огонь, как не любит боль и неприятности, которые те непременно повлекут за собой, но отказаться от посвящения уже не может.       А часть её — не желает вовсе.       Огонёк почти готов угаснуть, и — Лал судорожно вздыхает — Луче сводит вместе обожжённые ладони, сжимает с силой:       — Твоё прошлое — пепел, — уведомляет мягко, не снимая вечной своей улыбки, а свежеиспечённая мафиози повторяет, стараясь казаться крутой и уверенной — обычной, — и отчаянно лажая в этом нелегком деле. — Твоя верность принадлежит Семье. Отныне и до смерти ты — часть Аркобалено. Если предашь товарищей, твоя плоть сгорит, как этот образ. Помни об этом.       Обратно на своё место Лал рушится, как срубленное дерево, и Сара ей почти сочувствует (всегда всего лишь «почти»: тратить эмоции на убогих нет смысла, а синьору капитана круглой идиоткой считали все три головы, и это — одна из немногих вещей, относительно которых принцесса была солидарна с драконом): осознание совершённого оказалось тяжеловато даже для широких плеч бывшей коммандос. Или наоборот: для законопослушной и совершенно не гибкой армейской stuck-up juggins* — особенно тяжело?       Нет времени думать о постороннем — Луче уже рядом с прокаленной в огне иглой и улыбкой (нависала, как неотвратимость грядущего, и Салли тогда чуть не вывернуло от собственного пафоса, но обстановка располагала: круглый стол, полумрак, свечи, траурно-серьёзные морды сильнейших и прочая мишура — психологические трюки уровня ярмарочных гадалок, вдосталь на таких насмотрелся), и надо вставать…       Вставать.       Салли не встаёт даже — подрывается с места, едва не опрокидывая стул (и вполне отчётливо слышала она тот смешок — не надо «ля-ля»! — хоть так и не поняла, чей конкретно), и смотрит Небу в глаза восхищённо, подобострастно, почти влюблённо, привычно пряча насмешливое «ты мне не нужнее, чем я — тебе»-отражение, уже связавшее их гораздо крепче всей возни с образа́ми и свечками. Но что поделать — традиции.       Луче произносит положенные слова, прокалывает палец своей новой рыбке* и мажет алым поперек Бенедикта («избавление от злых чар», god damn, ещё очевиднее, донна, вы же вообще не старались!), поджигает тонкий листок, вкладывает в чашу ладоней — ладони жжёт, как жгут лицо пять чужих взглядов — ищущих, выжидающих, скучающих, — всё это смешивается в крови, как пузырьки от шампанского, и больших трудов стоит не рассмеяться.       — Твоё прошлое — пепел, — Салли не дожидается, когда Луче закончит фразу: свою клятву говорит в унисон, так что голоса их сливаются. — Твоя верность принадлежит Семье. Отныне и до смерти ты — часть Аркобалено. Если предашь товарищей, твоя плоть сгорит, как этот образ. Помни об этом.       Ритуал заканчивается.       Салли садится на своё место, с трудом сдерживая улыбку, старательно не глядя на остальных аркобалено, чьи взгляды вдруг стали удивлённо-острыми, слишком внимательными для дурачка Скалла, а у кого-то — не смотреть, не смотреть, не смотреть в ту сторону! — и откровенно злыми, как сигаретный ожог на лице. А Луче всё улыбается, точно ничего не произошло.        «Моя верность принадлежит тебе. Отныне и до смерти».