Я ошибся

Теперь Йен знал, сколько длится вечность. Именно ею оказались те мгновения, когда он был так близко и уже не мог сдерживать эмоций. — Я ошибся. — Он словно впервые услышал собственный голос. От долгого молчания это прозвучало с хрипотцой, будто он говорил с Микки по телефону и на линии возникли помехи. Но вот уже пять лет как Йен ни разу не позвонил Милковичу. От проскользнувшей мысли парню подумалось, что было бы неплохо, если бы ему действительно порвало связки. Потому что он недостоин даже говорить. Как сраная русалочка. Только в их истории русалочкой был Микки — он жертвовал всем, что у него было, ради своей любви, в то время как блядский прекрасный принц с легкостью бросил его на произвол судьбы. За предоставленную ему вечность, Йен успел заметить, что Микки больше не собирался говорить. Голубые глаза, наполненные слезами настолько, что Милкович наверняка почти ничего не видел за ними, смотрели на Йена без укора. Боль и разочарование. — Может, хотя бы съездишь мне по ебалу? — в ответ Микки попытался сморгнуть, проглотить слезы, но было слишком поздно. Капля быстро миновала щеку и подбородок, и мягко приземлилась на рубашку. По темной ткани расползлось маленькое пятнышко. — Микки, блять, ты же у нас отличаешься красноречием! Сообщи мне, какой я кусок ублюдка, скажи, что я ебаная пидарасня, вырви мне чертов язык, как и обещал! Йену хотелось, чтобы Микки снова вынес ему ногой челюсть. Но даже это не сравнилось бы с тем чувством, которое Галлагер испытывал, глядя на окутанного молчанием Милковича. Соленая дорожка уже высохла, и теперь Микки теребил край рубашки, все еще глядя в глаза Йену. Немного отойдя от безмолвного Микки, Йен положил руки на затылок и продолжил всматриваться в лицо брюнета. Сейчас он на месте заключенного Милковича — ждет хоть чего-то, а получает звенящую тишину. Длиной не в пять лет, а в целую вечность. — Выслушаешь меня? Я не знаю, что тогда со мной произошло — будто я наблюдал за собой со стороны, понимаешь? Тогда я хотел оградить тебя от самого себя! Я боялся, что буду обузой! Черт, Микки, я думал, что рано или поздно стану не нужен! Если бы ты устал со мной возиться, я бы не смог это пережить… Я так сильно любил тебя… Не слишком ли много «я», Галлагер? Когда было произнесено последнее предложение, Микки дернулся, словно этот работник сферы здравоохранения вдруг шарахнул его своим дефибриллятором. За пять лет он всерьез решил, что это была никакая не любовь. Юношеская привязанность, тяга к острым ощущениям, первое серьезное увлечение. За последние несколько минут Галлагер в полной мере ощутил собственную омерзительность. Он каждый день спасал десятки людей, смело смотрел в глаза смерти и самоотверженно боролся за жизни других. Сам при этом являясь законченным трусом. Ебаная вечность никак не собиралась заканчиваться, Микки стоял и все с той же смесью боли и разочарования смотрел на Йена, а Галлагер мечтал, чтобы его в эту же секунду постигла кара небесная, потому что так больше не могло продолжаться. — Попытаешься простить меня? Клянусь тебе всем, что мне когда-либо было важно, я никогда больше не брошу тебя. Я только сейчас осознал, какой я урод, я недостоин тебя, но позволь мне… Йен тараторил, стараясь сказать как можно больше, пока Микки не выставит его на улицу, возмущенный подобными заявлениями. Но Микки стоял и смотрел. Йен думал, что нельзя увидеть во взгляде больше горечи. Оказалось, можно. Голос Галлагера становился все тише и неувереннее, пока не перешел в шепот и не затих окончательно. — Я когда-то тоже был для тебя важен. Я не верю тебе, Йен Галлагер. Ты выдрал мое сердце и станцевал на нем свой блядский танец. И я бы с удовольствием сжег тебя на костре. Сердце рыжего пропустило удар. Он не был уверен, что умеет дышать. — …Но тогда бы мне пришлось сгореть вместе с тобой. Микки осторожно подошел и коснулся плеча Йена. В этот момент вечность смилостивилась и закончилась. Теперь Йен знал, что такое Большой Взрыв — это когда жизнь начинается снова.