Младшая Холмс

      Тот декабрь оказался типично-британским: дождливым и слякотным. Рождественские украшения выглядели глупо, казалось, что их либо решили поставить в ноябре, либо не убирали до марта. Впрочем, Одри не знала, что эта меланхолия за окном считает во всем мире осенью. Это была привычная для нее зима, и скорее снег казался ей каким-то недоразумением.       Первый учебный год в новой школе оказался для нее испытанием. Вернувшись домой на праздники, она надеялась отдохнуть, но вот уже около часа Одри слушала, как ругаются ее родители. Девочка сидела в комнате и пыталась играть в машинки и куклы, но Шерлок часто выкрикивал ее имя, пытаясь что-то доказать или объяснить Эдит, а та визжала ему в ответ. Родители никогда не ругались по другим поводам, от этого Одри было еще неприятнее.       «Зачем же тогда я приехала? Девочки из других стран остаются в школе на Рождество. Они могли оставить меня там же и не ссориться».       Одри осторожно выглянула из своей комнаты. Никого. Она вышла в гостиную, а там и обнаружился эпицентр скандала — кабинет детектива. Заходить туда было нельзя, но почему Одри обсуждают без нее самой? Может, ей есть, что сказать, чтобы защитить себя? Какая бестактность со стороны старших Холмсов.       Девочка опустила ручку и, затаив дыхание, открыла дверь, которая — какая удача — не отозвалась предательским скрипом. — Одри просто необучаема, — настаивал Шерлок. — Ты все превращаешь в драму, Холмс, — отвечала Эдит. — Я говорю тебе как есть! Что из нее получится с таким отношением! — Она обычный ребенок, Холмс. Ей непросто в новой школе, дай дочери время, в конце концов! — Одри не говорила до трех лет. Сейчас ей тоже три года понадобится? А в университете? И это я все превращаю в драму?       Эдит увидела стоящую в дверях дочь, готовую зареветь, и поступила вполне ожидаемо: — Одри! Иди в свою комнату. Тебе нельзя заходить в кабинет отца!       Женщина решительным шагом добралась до двери и вытолкнула девочку назад в гостиную. Кабинет заперли на ключ. Ругаться продолжили.

***

      Доктор Тавос поправила очки и кивнула. Она ожидала от пациентки какого-то вывода, а та явно ждала того же от нее. — Что же, даже судя по рассказам Майкрофта Холмса, Шерлок — человек сложный. — Я думаю, что в то Рождество начала думать так. — Как? — Ну так. Что я им не нужна и прочее. — Звучит неуверенно. Сейчас вы так не думаете? — Не знаю. Наверное, нет. — Тогда почему вы про это рассказали? — Вы психолог. — Да. Мне рассказывают про вещи, которые гложут. Вас эта история и подобные сейчас сильно тревожат? — Нет. То есть да. Но нет. — Сложно, — покачала головой доктор. — Ну, с Шерлоком мне уже давно все было ясно, а про миссис Холмс я знаю мало. Ваш дядя всегда отзывался о ней с теплом, которое ему несвойственно. Меня это удивляет.       На самом деле, не было ничего удивительного в теплоте, с которой об Эдит отзывался Майкрофт. Она так действовала на всех. Так было не всегда, разумеется, особое умение создавать вокруг себя атмосферу покоя пришлось долго оттачивать — но это был дар от рождения.       Детектив довольно скоро после знакомства с Эдит почувствовал, что рядом с ней немного размокает. В тот период жизни ему это было не нужно. Если бы не случайная встреча год спустя, их история могла не получиться.       В итоге чувство неги и легкости ему понравилось, ведь Шерлок эгоист, и научился наслаждаться чарами своей жены, когда того хотелось ему. Когда не хотелось — детектив оставался верен своей линии и не поддавался почти магическим способностям любимой женщины. Эдит сомневалась: ее это обижает или восхищает. В итоге она решила, что если что-то не устраивает, она вольна уйти. А если не уходит, значит, между ними есть вещи поважнее, и поступки Шерлока для нее не deal breaker*.       Другие, с кем не приходилось договариваться о распорядке дня или просить, ну бога ради, не оставлять чашки в спальне, не успевали научиться отражать ее обаяние. Эдит искренне запоминала имена новых знакомых и их дни рождения. Искренне покупала им мелочи без особых причин. Она просто любила дарить подарки. Эдит внимательно слушала и давала советы, если просят, но оставалась в стороне, когда нужно. Она мало говорила о себе. Отправляла длинные, не принятые в Англии (да в Шотландии тоже), поздравления и могла просто так написать человеку: «Как дела?». К ней тянулись.       Эдит как-то быстро влилась в семью Холмс и всем там понравилась. Даже Майкрофт, встретивший ее растерянной студенткой и подумавший: «Идиотка», изменил свое мнение на «Какая прелестная идиотка».       Отношение Одри к матери было на границе восхищения и зависти. Младшая Холмс не любила смотреть людям в глаза, и часто вся ее коммуникация с посторонними ограничивалась приветствиями и вечным английским sorry. Эти обожание и симпатия, с которыми люди смотрели на ее мать, изумляли девочку. Ей хотелось, чтобы к ней относились так же. Принимали ее так же. И да, обожали так же. Хотя бы чуть-чуть.       Эдит старалась научить Одри, но после какого-то конфликта в школе сказала ей прямо: «Родная, я не знаю, что тут посоветовать. Я никогда не оказывалась в такой ситуации, чтобы весь коллектив меня не любил. Просто не представляю, что делать». Эдит просила дочь подумать над двумя моментами: быть проще и стараться какие-то вещи переводить в шутку. «Родная, это сработает, обещаю». Наверное, сработало бы, Одри так и не проверила.       Эти слова показались глупыми и неприменимыми к ней.

***

      Был один вечер. Очень неприятный. Это было весной, ближе к пасхе, когда всех опять отпустили домой. В какой-то день родители пошли в гости, Одри была предоставлена сама себе.       У Холмсов почти не было «общих» друзей. Разве что Ватсоны. Эдит не нравилась Молли после случая со стиркой рубашки. Майкрофт не друг. Миссис Холмс устанавливала связи с новыми людьми, приглашала на ужины и вытаскивала на ответные визиты Шерлока. С личностями, что были детективу ну до невозможного неприятны, пришлось попрощаться, насчет остальных он был готов сотрудничать.       В тот раз родители вернулись поздно, но Одри засиделась за компьютером. Шерлок сразу пошел спать, он выпил меньше жены, но ему стало нехорошо. Эдит не смогла бы уснуть, не загрузив посудомойку.       Она была недовольна, что дочь еще не спит. Одри стала ей что-то рассказывать. Что-то про школу, она не помнила, но это касалось ее отношений с людьми, с одноклассницами, с девочками из других классов. Как это бывает трудно, но как она пытается. И что перед отъездом она смогла общаться с людьми в компании, не только один на один с Энн, но с тремя другими девочками. И что она даже не ревновала подругу. И шутила. А потом пошутили над ней, и Одри только засмеялась, хотя немного обиделась, но вида не подала.       Впрочем, если бы она правда говорила о таких важных вещах, Эдит бы не ответила: —... и ты ничего не сможешь явить миру, кроме постов на facebook, потому что говорить ты стесняешься.       Начало фразы вылетело из головы. Может, там было что-то смягчающее. Какая разница. Одри подумала: «Fair enough»**.

***

— Вас эти слова тогда задели? — Нет. Мне было мало лет, я подумала, что она права. — Но сейчас задевает? — Пожалуй. И да, и нет. — Снова сложно. Вы много рефлексируете. — Это плохо? — А вы как думаете? — Что это отчасти плохо. — Тогда это плохо только отчасти. Об этой истории вы часто размышляете? — Нет. Это ерунда. Мы все говорим, не подумав. Иногда. — И мама тоже человек. — Да. — Тогда почему вы вспомнили эту историю? — Просто... я, — Одри поморщилась и потерла глаза, откидываясь на кресле. — Вы можете сесть, как вам удобно. Можете разуться и залезть с ногами.       Одри так не сделала, конечно, но откинулась на спинку, перекинула ногу на ногу и сложила руки на груди. Доктор Тавос обратила внимание на ее закрытую позу. — Просто эта история будто лишний раз показала, что я лишняя в семье Холмс. — Родители как-то прямо указывали вам на это? — Ну, Шерлок тут на днях сказал, что все было проще, пока я не родилась, — сказала Одри и закатила глаза.

***

      Шерлок оттянул кожу под глазами и провел пальцами по щекам к шее. Его бледная кожа покрылась красными полосами. Примерно того же оттенка красного, что были глаза Одри — от слез.       Холмс вскочил из-за стола, схватил скрипку дочери и сыграл пару писклявых аккордов. Одри снова сморщилась, выдавив из себя еще несколько слезинок. — Что именно ты не понимаешь? — Шерлок кинул скрипку на кровать, а сам развалился в кресле позади дочери. — Все! — Крикнула Одри. — Так не бывает. Ты проучилась год в этой школе, тебя перевели в следующий класс, значит, все не так плохо. Что-то ты знаешь. — Зачем мне учить химию? Почему я должна была ее выбрать? — Потому что это логичная и красивая наука, Одри. Насчет математики никогда не было особых надежд, и я имел смелость предположить, что хотя бы с химией ты справишься. Моя же дочь. — Но у меня не получается. — Одри, я не жду от тебя тех же достижений, что я имел в твои годы, но выучить элементарные правила ты способна. Открой периодическую таблицу, пройдемся по основным моментам. — Не-е-е-е-т, хва-а-а-а-тит, пожалуйста! — Я смотрел твою программу на следующий год, если мы разберемся с этим сейчас, тебе будет проще потом.       Шерлок вновь схватил скрипку, снова дал пару неприятных аккордов и сел обратно к дочери.

***

— Понимаете, он всегда так делает. Подчеркивает, какой он умный. Всегда. Мы можем спорить даже про историю. Про историю! Хорошо, ты так классно понимаешь в химии, окей. Ну историю-то оставь мне. — Вы хорошо знаете историю? — Весьма. — Похвально, это интересная наука. Нравится мне больше химии. — Шерлок говорит, это не наука. Зачем он тогда в нее лезет — вопрос, конечно, десятый. — Ну, это отдельный разговор. Майкрофт описывал брата как человека нетерпеливого, если дело не касается сыска. Но он оставался с вами и разбирал скучнейшие вещи — основы химии. Ваш отец... экстравагантный человек и любит внимание. Но он вам не кажется, что Шерлок старается для вас? Вы не видите за его язвительными комментариями и строгостью заботу? — Нет, — отрезала Одри. — Не все умеют выражать любовь. Ваш отец не умеет. — Это точно.

***

      Когда Одри было девять, ее отправили на отдых с Шерлоком. Она сопротивлялась, не желая быть далеко от мамы, но Эдит работала. Та обещала приехать на несколько дней в конце, но первую неделю Одри должна была провести с отцом.       Идея сама по себе была так себе, и это все понимали: от Майкрофта, который закатил глаза, когда узнал, до Эдит, которая все же уговорила мужа поехать отдыхать в отель, где за ребенком могли присмотреть. Отель был семейный, маленький, недалеко от моря, так что Шерлок недолго ныл, что идет на огромные жертвы.       Одри навсегда запомнила тот отдых, как нечто неудачное. Шерлок с ней не играл, не умел расчесывать волосы и заплетать косички. Привыкшая к маминой заботе, Одри почувствовала себя странно. Одри чувствовала себя малышкой с голой попой, брошенной где-то в поле, а вокруг ни души.       Первые несколько дней английский ребенок, росший как гриб — под дождем — привыкал к жаркому климату. На третий день под солнцем у Одри случился тепловой удар, закружилась голова, и она упала. Не в обморок, но от сильного головокружения. Она испуганно рассказала отцу, но тот ответил, что это ерунда и продолжил заниматься своими делами. Одри решила больше не рассказывать ничего.       Шерлок водил ее на пляж, ждал, пока дочь набесится в воде и вел домой. Так было каждый день. — Я скучаю по Эдит, — как-то раз сказал он. — Я тоже по маме скучаю. Но тут же есть я, — с легкой обидой сказала Одри. — Да. Но ты же понимаешь, что больше я люблю Эдит.

***

      Доктор Тавос сняла очки и подняла брови. — Так и сказал? — Удивилась она. — Да. Он сказал, что любит маму больше. Я тогда подумала, это глупо. Можно любить одинаково сильно, но по-разному. — Возможно, это Шерлок имел в виду? — Я понимаю его сейчас. Понимаю, что он хотел сказать. Но тогда я не понимала. И чего я не понимаю теперь, как можно сказать это своему ребенку? Я рассказывала вам про балерину из школы, для меня потому его слова о ее красоте были так неожиданны, что он восхищается только мамой. Но оказалось, нет. Оказалось, это со мной что-то не так?       Одри заплакала. Доктор не стала ее успокаивать, вместо этого переведя тему разговора: — Вашему отцу, Одри, самому нужна помощь психотерапевта, и вы это понимаете. Он для очень сложного разговора. Но что с вашей мамой? Вы относитесь к ней с нежностью. — Конечно, — ответила Холмс и вытерла слезы. — Я очень люблю маму. — Расскажите про ваши отношения. Миссис Холмс строгая мать?       Нет, Эдит не была строгой в общем понимании этого эпитета. Она была весьма либеральна в вопросах воспитания.       Эдит с малых лет говорила Одри, чтобы она все ей рассказывала. Ещё до перехода в новую школу младшая Холмс стала что-то утаивать. Просто так: хотелось своего. Но Эдит заверила её, что та должна делиться всем, и что бы то ни было, девочку не станут ругать. И это было правдой.       Одри чувствовала, что может рассказать про все: от какой-нибудь вечеринки, до прогула уроков. Мама это примет, возможно, выскажет недовольство, но не станет её ругать. — Это замечательно, мисс Холмс, — заметила доктор.       Это действительно было здорово. За исключением одного: у Одри не было секретов. Никаких. Вообще.       Когда младшая Холмс пошла на вечеринку в первый раз, она позвонила маме и спросила разрешение. Все девочки покрутили у виска, но Эдит вылазку одобрила (больше ради того, чтобы дочь пообщалась с кем-то, она очень за это переживала).       Одри отправляла маме десятки фотографий из примерочных, не важно, что покупалось: не могла принять решение. Даже если это было платье немного не по возрасту, которое другие скрыли бы от мам. — Почему так? — Я всегда раньше ходила по магазинам с мамой. — И? — Мама часто говорила, что у нас очень разные вкус. Мои вещи ей не нравились. — Разве это не естественно?       Даже когда Одри уже знала, какое решение примет, звонила маме и спрашивала её мнение. — Вы ждёте её одобрения? — Не знаю.       Эдит ловко приручила дочь, дав ей полную свободу. Свободу, с которой маленькая девочка, росшая с неврозом с самого рождения, не знала, что делать. А потому шла к маме за одобрением и похвалой.       Эдит сама не была теперь рада такой привязанности дочери к ней. Она безумно её любила и все бы отдала, лишь бы забрать страдания Одри себе, но всему был предел.       Слова мужа, что у каждого своя жизнь Эдит стала особенно понимать, когда дочь стала писать по несколько раз за день по ерундовым причинам. Как тут не напишешь, когда общаться не с кем — Одри уже перессорилась в школе со всеми. А с остальными уже вряд ли бы подружилась. Репутация. — Вы не обособляетесь от родителей. Меня ещё в первую встречу удивило, что у вас нет секретов от мамы. Вам очень важна её оценка. — Если честно, — Одри уже успокоилась, — вы очень меня удивили, когда не похвалили такого доверия между мной и мамой. Ведь так должно быть. — Вы хотите быть хорошей девочкой, Одри. На самом деле, Одри, вас очень хорошо воспитывали, вы потому такая ответственная и задумчивая, а ещё так сильно себя критикуете. Вы уже очень хорошая девочка. Но вам, наверное, хочется прожить жизнь счастливой девочкой, а не условно хорошей.

***

      Эдит была ещё прекрасней, чем детектив ожидал её встретить. Она шла к нему навстречу на каблуках, и её ноги, конечно, отекли за время перелёта. Это значило только одно: в чемодане был риск перевеса, кеды весят меньше туфель. Первые, очевидно, лежали в чемодане, комфортом пришлось пожертвовать.       Шерлок подумал, что надо скорее вести жену домой, принимать ванну. Дочь он не взял с собой в аэропорт. Рейс был ранний, а Одри в последнее время спит до обеда.       Эдит бросилась к нему на шею. Этот знакомый запах, эти тёплые руки, тонкая талия. Как же он скучал.       Эдит заснула, пока Шерлок вёз её домой, а когда они приехали, миссис Холмс не хотела выходить. — Давай, Эдит, лучше ведь спать в постели.       Это был аргумент. Эдит еле дошла до их квартиры, пока Шерлок поднимал её чемодан, и взвигнула. — Что случилось? — Ужаснулся Шерлок. Он ведь позаботился о чистоте, да? Детектив оставил чемодан на лестнице и побежал наверх. — Почему ты мне не сказал? — Возмутилась Эдит. — Не сказал что? — Это! — Воскликнула Эдит, указывая на дочь. — Привет, пап.       У Одри бы мало вариантов насчёт волос и глаз. Кучерявые и голубые. Волосы она никогда не подстригала, и вообще этого сильно боялась. Мама оставалась против стрижки, когда Одри была ребёнком, а со временем Холмс сама стала находить тысячу отговорок, лишь бы не делать с волосами хоть что-то.       Но сейчас на Холмсов смотрела девочка-подросток, подстриженная почти под мальчика. Только волосы спереди были чуть длиннее. Лишившись нагрузки, локоны стали виться ещё больше, превратившись в полноценные кудри. — Я... — замешкался Шерлок. — Я этого не видел. — Да, я подстриглась вчера. Нравится? — Я не.... Не знаю, — призналась Эдит. — Ты даже не посоветовалась. — Да, это было спонтанно. — Хорошо. Так. Этого уже слишком на сегодня. Иди сюда, ребёнок, дай тебя обниму.       Одри побежала к маме и крепко-крепко её обняла. — А теперь я иду спать. Не шумите тут.