Когда Фриск умирает

      Ториэль опустилась на колени пред телом — так скоро и даже нелепо — падшей Фриск.       ≪Она мертва, определённо, мертва≫        Эти слова были произнесены вслух, но так тихо, что даже если бы рядом на самом деле кто-то был, он не смог бы и догадаться о том, что Ториэль вообще говорила, ведь даже движения её губ были еле уловимы. В её голосе, пусть и почти неслышном, чувствовался холод, холод пронзающий, пробирающий до костей. Ненароком вспоминается тот вечер, когда, охваченная вьюгой, маленькая Фриск, укутанная в старое и заношенное до дыр пальтишко матери, пыталась пробраться к дому, ориентируясь только на яркий свет из окон и валящий из трубы дым. Но даже тот холод не мог сравниться с холодом в голосе Ториэль, ведь для ребёнка зачастую физическая боль ничтожна в сравнении с душевной. Словно сердце девочки так и не добралось до заветной двери, осталось мёрзнуть на пороге. Казалось, что она уже никогда не найдёт дом.       Взгляд бывшей королевы Подземелья был настолько суров, что уже без всякого сомнения её можно было назвать чудищем. Исчезла ласка, да и шерсть казалась уже не такой мягкой, а мордочка будто и не аккуратная и, как девочка подметила при встрече, ≪забавная≫, а строгая, острая как скулы на лице жестокой гувернантки, которую правильнее было бы назвать диктатором, и которая совсем не ассоциируется с мамой. Один только удар — и всё, отношение к существу меняется, его образ искажается, будто Ториэль в самом деле претерпевает изменения. Фигура величественная, устрашающая, но всё равно не чувствуется враждебность. Нет. Всё-таки Фриск по-прежнему очень хочет называть её мамой, но что-то мешает, то ли страх, то ли — ощущаемая всем существом, каждой нервной клеткой, от макушки до кончиков пальцев — ненависть, её — только вдумайтесь! — материнская ненависть, особенная ненависть, которая вызывает не агрессию, нет… стыд. Да. Самый настоящий, искренний стыд, а может лучше сожаление? Сожаление.

Перед твоими глазами жуткая картина. Козочка недвижима и только сейчас, когда оно прекращается, понимаешь, что всё это время слышал её дыхание. Она замирает. Недвижима и по-прежнему строга, по-прежнему ненавидит тебя и по-прежнему кажется, что так было всегда. Твоё воображение сыграло с тобой злую шутку: ты будто заперт в этой иллюзии, находишься в плену собственной фантазии, не видя настоящего, будто находишься и вовсе не в реальном времени, а внутри своего подсознания, поэтому образ страшнее, поэтому злость обернулась яростью, страх ужасом, а ты сам не просто хочешь плакать, ты — стараешься подавить крик. Ведь мёртвые не кричат, помни об этом. Поэтому Ториэль тоже не кричит. Смотришь вперёд и — как она — недвижим, но всё ещё дышишь и кажется, даже слышишь стук собственного сердца. Это то, что я называю сожалением, малютка.

Она превращается в кучу пыли и рассыпается. В кучу белой сверкающей пыли. Посмотри, что ты натворила!

      Мягкая лапа опускается на плечо мёртвой девочки, глаза обладателя лапы печально поблёскивают. Она вот-вот разрыдается, но не находит в себе сил даже просто заплакать. Сил или желания. Ей было так жаль, но она так не хотела оплакивать убийцу. Она хотела плакать лишь оттого, что сама чувствовала себя палачом. ≪мама тоже чувствует вину≫       Если только… Если бы только она следила за Фриск чуть внимательнее, кто знает, может всё бы обернулось иначе. Надо было достать ещё один манекен, найти другую куклу, игрушку или хотя бы растение, что-то живое, настоящее, но дать девочке шанс, переучить её и до последнего бороться с её жестокостью. Потратить на это всё, что имелось в доме, но сделать, сделать из неё человека! Ведь всё стало понятно ещё там, тогда, когда она нанесла урон тому — будем называть вещи своими именами — холщовому мешку, набитому соломой и ватой. Твоя мягкость, порой, выражается не только в заботе, но и в излишней лояльности, вера в то, что каждый, пожелай он того сам, может измениться, погубила одну едва ли начавшуюся жизнь, но могла погубить сотни практически пройденных. Бесплодная жажда крови — семя, которое дало свои первые ростки в этом маленьком хрупком тельце и, если бы не ты, её лозы бы обвили тело, а произросшие из них шипы впивались бы в душу, порождая ещё больше ненависти. Эта ненависть, в смеси с решительностью и волей даровала бы ребёнку несоизмеримую мощь, силу, с которой не сравнится даже сила твоего нерадивого мужа. Ты остановила развитие этого жуткого растения, так почему ты не счастлива? Потому что ты не сумела остановить вовремя. Ты совершила подвиг, удостоенный не одной королевской награды. Но толку от этого, если на твоей шерсти детская кровь? И всё равно ты готова расплакаться, ведь в предложении ≪я убила чудовище≫, для тебя имеют значение только первые два слова. До сих пор так тяжело поверить в то, что порой невозможно избежать кровопролития, ты и не веришь, но понимаешь. Ведь сама чётко следуешь правилу ≪убей или будь убитым≫, делая поправку: ≪убей или они будут убиты≫.       Козочка встаёт с колен и, бросив на девочку последний взгляд, полный то ли презрения, то ли обиды, разворачивается и, углубляясь во тьму коридора, следует домой. Она оставила её умирать здесь, не пожелав очернить память о первом упавшем ребёнком, захоронив на его месте тело убийцы.       Ты одумалась.

≪Сдерживая тебя здесь, я пыталась спасти не тебя. Я пыталась спасти их.≫

***

Звук сильного хлопка, в затылке чувствуется резкая боль, которая отдаётся во всей голове, но тут же постепенно смягчается. -…Смотри, что ты натворила! Ты расстроила маму, идиотка.