Отблеск свеч

      Эрза ни за что не посмеет переступить порог королевских покоев добровольно, но, когда за окном бушует стихия, когда витражные стёкла нещадно колотит дождь, а над городом обезумевши шумит гроза, ровно за тридцать минут до полуночи она преодолевает тусклые анфилады замка, непринуждённо вдыхая свежую прохладу дождя, и, никогда не стучась, занимает его одиночество, осознанно нарушая своё правило.       При её первом посещении он, ссутулившись, сидел за письменным столом и, пристально вглядываясь в происходящее за окном, чертил что-то на бумаге. Эрза навсегда запомнила каждую деталь этой ночи, каждое неровное движение его руки, мимолётный усталый взгляд на неё — он слегка прищурился и отвернулся, мигом утратив интерес, — она помнит, что тогда тени густыми мазками заполняли пространство у двери. Ей пришлось сесть в ближайшее кресло, единственное в покоях не удостоенное слабым свечением огней.       Все тридцать минут она молча, задрав подбородок, исследовала очертания мебели, стены, увешанные старинными гобелены со сложным орнаментом, отблески от золочёных рам множества картин. Лёгкость красок, их воздушность и притягательность пробуждали в ней болезненную злобу то ли на себя за решение остаться во Дворце, с ворохом мыслей о предательстве, то ли от мёртвого спокойствия хозяина комнаты.       (Позже она не станет отрицать прелесть полотен, но отгородит расплывчатые, даже мнительные ощущения от вполне ясных причин внезапной ярости.)       Он был знаком с её нравом, понимал, что она в самом деле способна убить его прямо за рабочим столом, но, зная об этом, спокойно продолжал водить пером по бумаге и расслабленно слушать беспокойный стук дождя. На пути к нему она воображала, как он изумится, когда заметит в дверях её фигуру, как немедленно велит убраться, а может — что было для неё настоящей мечтой — казнит ранним утром, избавив от внутренних мучений. Однако заместо заветного стеснения Джерара Эрза получила неожиданное равнодушие, которое без труда накалило потухающие угли ярости. Оставшиеся минуты она просидела в неспокойном недоумении. В тяжёлом молчании для неё и под размеренный стук часов для него — он снова обернулся, на мгновение зажмурился и встал.       До следующего дня оставался один удар.       Бестолково просидев в пустой темноте долгие тридцать минут, Эрза умирала в ненависти и желала последнего стука, чтобы уйти достойно. Когда она уходила, он провожал её слабой полуулыбкой, которая внезапным ожогом поранила напряжённую женскую спину.       Наверное, если бы на второй день буря прекратилась, и гроза заснула под утихающую колыбельную дождя, она бы никогда больше туда не пришла. Тех отвратительно муторных, бесконечно текущих секунд хватило, чтобы в ней высох последний росток желания досадить ему. Но вечером, всматриваясь в своё отражение, она обратила внимание на стены своих покоев. Отражение позади поразило её одинокой бесчувственностью. Мысль была ужасной, но там, где она ощущала себя загнанной в угол, комната по-настоящему дышала: Эрза чувствовала, видела, осязала потоки неизвестного тепла.       Как получилось так, что даже его покои, такие же неодушевлённые, как и её, были исполнены иной энергией? Даже краска на холстах, даже стены — всё было другим, всё принимало его. И если до этого момента её комната казалась ей обыкновенной, то отныне она стала пустой. Незримо страдая, она вцепилась ногтями в раму зеркала и тихо задрожала от ненависти.       Во время второго визита он неизменно сидел за столом, только уже вполоборота к двери. Поднял взгляд и проскользнул им по стене, прямо около неё, вызывая на коже рук холодные мурашки, и сразу же вернулся к куче писем, так и не удостоив внимания её прищуренным глазам. Эрза опустилась в кресло, находящееся в нескольких шагах от него. С этого ракурса ей открылось содержание двух полотен. Сама того не заметив, она увлечённо, с жадностью вглядывалась в волнующие изображения. Джерар изредка откидывался на обитую бархатом спинку стула и позволял себе отдохнуть, предавался созерцанию отблеска свеч в глазах гостьи. Её лицо не выражало того смятения, и руки лежали спокойно, но один раз, заметив его взгляд, ожидавшая его и внезапно дождавшаяся, она замерла и поджала губы.       — Ты можешь забрать её.       — Что? — И хотя пересохшие губы еле шевелились, Эрза не показала, насколько была потрясена его внезапным участием. Она только начала привыкать к тишине.       — Картину. Ту, что ближе к окну, — чуть усмехнувшись, он указал на портрет. — Она удивительно похожа на тебя. Стоит мне случайно зацепиться за неё взглядом, как передо мной всплывает твой образ. Исключительное мастерство.       — Ничего общего, если, конечно, не учитывать клинок на бедре, — жёстко отрезала Эрза.       Джерар обернулся и углубился взглядом в изображение молодой девушки, стоящей посреди вечернего сада в роскошном белом платье, обволакивающем тонкий болезненный силуэт. Густые тёмные волосы, распущенные по худощавым плечам, смешивались со смутной глубиной густой зелени позади. Она стояла, держа благородную осанку без помощи корсета. Её левая нога была согнута в колене, и сквозь тонкую ткань с лёгкостью читалось очертание рукоятки холодного оружия.       — Как знать. Что же тогда ты видишь?       «Прозрачную кожу, тонкие губы и впавшие щёки. Разве это что-то должно значить?» — Она смотрела, ища зацепку, а девушка смотрела в ответ, напрямик, в самые глаза Эрзы, приподняв узкий подбородок кверху, твёрдо и без тени улыбки.       — Смерть, — лишь с намерением избежать долгой тишины, ответила Эрза. — Она больна и скоро умрёт.       — Этим художник подчеркнул её желание бороться до конца. Она не скрывала своего презрения к скорой смерти. Видишь ли, умирающая, она больше наслаждается последними минутами, чем ей позволяет жизнь.       Ожесточённый, до ужаса живой взгляд резал душу ножами. Теперь в её хрупкой фигуре, смертельной бледности читалась откровенная насмешка над миром. Не выражая эмоций, она заставляла сердце лихорадочно биться и резко замирать в смятении.       (Эрза ничего не увидела, но оценила выражение «презрение к смерти».)       Тогда часы застучали слишком скоро. Она не успела опомниться от странностей прихотливой картины, не успела окунуться в её историю, не воспользовалась случаем его внимания, как оказалась за дверью, с мученическим выражением нетерпения на лице и крепко сжатыми ладонями. Он снова опечатал её спину, а она не смогла ответить.       Третью встречу она жаждала и отвращала бесконечное число раз. И всё это в один день, поскольку следующая ночь была последней беспокойной за это ненастье. В эту ночь ветер не гнул деревья до земли и молнии не так часто освещали кромешную темноту за мокрыми стёклами.       Дыша в его комнате полной грудью, она по-прежнему ненавистно забивала себе в голову причудливый орнамент гобелен, грубо сжимала мягкие ручки ближайшего к нему кресла, но уже мягче относилась к дурману таинственных полотен, свободно бродила по комнате и украдкой щупала твёрдые рамы. Джерар что-то читал, хмурясь и недовольно отводя взор от страниц. В этот раз он случайно, задумавшись, остановил её внимание на соседней картине, где была изображена широкая река. Одна сторона, с мрачной, мутной водой и сухим песчаный берегом, плавно, почти незаметно переходила в свою полную противоположность, светлую и спокойную, а дальше течение неминуемо бледнело.       — Всё может перетерпеть изменениЯ? — не особенно заинтересованно предположила Эрза, рукой теребя балдахин у дверей в его спальню. Ткань приятно холодила кожу, и она как можно дольше рассматривала поддерживающий её столбик, лишь бы дольше задержаться возле запретного места и остаться незамеченной.       Джерар отвлёкся от книги и кивнул в пустоту, задумался и продолжил, опустив голову набок:       — Попытка отобразить вместе разрушение, созидание и равновесие. Но и твой вариант звучит не менее правдоподобно.       В этот раз, словно проснувшись после тяжёлого и тревожного сна, хаотично разбросавшего эмоции и чувства по комнате, перед уходом Эрза посмотрела на него стеклянным взглядом, неприветливо сморщила губы и грубо поинтересовалась, как ему кажется, почему она до сих пор не забрала ту картину.       — Не желаешь видеть в ней себя? — приподняв брови, спросил он.       — Нет, я определённо вижу, — криво усмехнулась она, — и хочу, чтобы мой призрак преследовал вас так часто, как только можно. Часть меня готова принять вас, когда другая не способна терпеть. Если моя ненависть будет обогащаться от мысли, что каждый раз вы видите в ней меня, то я, пожалуй, буду счастлива.       Он отложил книгу, и она на мгновение ощутила победу: смогла отвоевать внимание, но Джерар молчал и пристально смотрел на неё. Эрза приняла взгляд с достоинством и гордо выпрямилась, на лице сама собой возникла презрительная дуга. Потом, уже за дверью, она с блекнущим спокойствием поймёт, отчего он так долго хранил молчание.       — О нет, понимаешь, я не вижу в ней ненависти. Я вижу бестолковое смятение человека, которому давно пора применить силу во благо себе. Которому уже давно стоит выбраться из чужого лабиринта, как минимум, чтобы заработать прежнее доверие.       И часы пробили полночь. Этот ожог отпечатался глубже предыдущих, от этого ожога спина горела пламенем.