Отблеск свеч

      Эрза приложила ладони к алым щекам, завороженно наблюдая за призрачно-серебристыми языками пара, который, устремившись в тучное безграничное небо, забирал с собой частицы тепла её горячего тела. В трескучем морозном воздухе было что-то милосердное: он мог бы умчать с собой и навечно унять все тревоги и ненастья, или заморозить боль, превратив лишь в ледяную глыбу, но, дело в том, что — кубок вина тому не свидетель — сама Эрза, новообретя, не готова была отпустить. Как ребёнок, который впервые не только составил предложение, но и в полной мере его осознал — и теперь прощупывал границы своих возможностей, она училась жить бок-о-бок со своими чувствами, понимать и принимать их.       Уже смеркалось. Пока Эрза бродила по заснеженному вишнёвому саду, со шпилей изящного чугунного забора приветливо замерцали фонари. Воздух был влажным; тропинку покрывал толстый слой серого льда, — Эрза мельком подумала, что не лишним было бы на днях её очистить. Сколько она здесь ещё пробудет?.. Впрочем, разрумяненной и слегка хмельной, ей нравилось сонное безмолвие заснеженных вишен, нравился убаюкивающий, но тоскливый свист вьюги, бродящей в тесном переплетении ветвей.       Она будто бы дышала полной грудью, когда порыв ветра низвергался на кроны — и в глаза, губы, волосы колючими поцелуями впивался снег, и тогда она крепко жмурилась, а в памяти вспышкой появлялся силуэт за письменным столом: она, как наяву, чувствовала на себе его задумчивый взор, слышала шорохи его потаённых мыслей — сияющих звёзд, надёжно спрятанных за тёмными тучами безразличия, — и в тот же миг её сердце, крепкое и здоровое, переполнилось молниеносным слиянием боли, надежды и тепла, что она, видят духи, теряла ощущение времени.       Эрза так и стояла бы, унесённая мыслями в полутёмные коридоры дворца, прижав к груди стиснутый кулак — в нём пульсировала вся смесь чувств, которые она готова была отдать, стоило лишь взглядом.. — как до неё донёсся крик. Образ погас, словно фитиль затушили мокрыми пальцами. Вздрогнув от покусывающего холода, Эрза обернулась и запахнула длинную сорочку меховым манто. Ей навстречу, неуклюже семеня по крутому льду, спешила раскрасневшаяся Атенаис.       — Госпожа! Как же так.... можно, — запыхавшись причитала девушка, — я же вас повсюду ищу! Думаю, после купальни кто же во двор-то сразу побежит, а вы! Как же вы бесткх... — под печальным взглядом госпожи пыл служанки угас и, вдруг устыдившись своего обвинительного тона, она скромно потупилась: — беснуетесь... зима же в самом деле, а вы только поправились. Ох, вам сами духи запретили болеть, госпожа. Что же Его Величество скажет, если вдруг вы опять... Пойдёмте-ка внутрь.       Эрза молча последовала за беспокойно ворчавшей служанкой, вглядываясь в отражение огней под ногами. С медлительной учтивостью на лёд опускалась первая белоснежная крошка. На мгновение остановившись, Эрза, сама того не ожидая, запрокинула голову и с каким-то неизвестным доселе чувством ловила губами холодный снег.       — Послушай.. — внезапно обратилась Эрза к Атенаис, когда они к глубокому облегчению служанки наконец зашли в теплое и безопасное чрево поместья. Атенаис не успела даже откликнуться, когда Эрза, нахмурившись, покачала головой и отмахнулась от своих слов, как от назойливой мухи: — Впрочем, нет, ничего.       Правильно ли?       Коридоры, непривычно узкие, были обиты добротными панелями из чёрного кедра. По велению Эрзы часть канделябров убрали, и под вечер здесь сонно укладывался приятный сердцу полумрак. По полу линией стелился узорчатый ковёр, на стенах висела одна только картина, — Эрза, кажется, выучила её наизусть. Она сама велела снять тяжёлые шторы с двух высоких окон, и зачем-то подолгу стояла, прислонившись нагим плечом к промёрзшему стеклу, всё смотрела на яркие пятна зимних птиц, на дорогу, покрытую выпавшим снегом, и крепко обнимала себя за плечи, наблюдая за тем, как тонкий слой изморози сменяется высокими сугробами. На глазах рождалось само чудо: впервые за всю историю Эдораса зима была столь ослепительной и холодной.       (Странное дело. Обыкновенно людей согревает очаг, но в какой бы комнате Эрза ни была, она мёрзла заживо.)       Её волосы стали ещё длиннее. Иногда, всматриваясь в очертания белых вишен, в чёрные виньетки изгороди, в высокие кованые ворота с изящными чугунными розами, она, стоя у того же окна с чашкой горячего вина, погружалась в паутину раздумий, хмурилась, всматривалась в горизонт, а когда опускалась темнота и слуги принимались беспокойно сновать с вечерними заботами, она неосознанно тяжело и обречённо вздыхала.       Сколько уже прошло? Две недели и один день. Когда она, полуживая, раздробленная и ошеломлённая, оставив размытые очертания замка, ранним утром следующего же дня отправилась в пожалованное ей поместье, её решимость и силу питала жгучая обида. Гордость бушевала, яростно металась в разгорячённой крови и жаждала справедливости, жаждала, чтобы он наконец услышал, разглядел то, от чего умышленно прикрывал взгляд. Она видела его глаза, чувствовала тепло губ, понимала его и не могла понять. Он лгал. Без единого признака, неуязвимый в своей уверенности — и всё же он лгал. Ей ничего не оставалось, как уйти.       Но... правильно ли?       Две недели, как она просыпается в поту, её тело и душа томятся на кончике дрожащей свечи, и ей хочется кричать, потому что проходит очередной день, а она, Эрза, зачем-то высматривает следы на засыпанной солью дороге, зная, что их не будет, продолжает спать при свечах, ведь тёплый отблеск просачивается сквозь пелену сновидений и отбрасывает на холодную постель тень его облика.       Но на утро она сохраняет гордое молчание и не может переступить через своё обещание, даже если боль разрывает её изнутри.       Несколько дней Эрза осматривала обширные территории своих владений, знакомилась с ремеслами и обычаями здешних обитателей, с большим энтузиазмом изучала записи доходов и расходов, расчёты на будущий сезон, с трудом представляя, как смогла бы заниматься этим самостоятельно, без управляющего, назначенного ещё Его Величеством. Кропотливая деятельность, требующая высокой концентрации и сосредоточенности в течении нескольких часов приводила её в замешательство и отбирала куда больше сил, чем казалось на первый взгляд. Но в сложившихся обстоятельствах, примеряя на себя одну из его ролей, пусть и упрощённую до одного поместья и прикреплённых к нему земель, она ощущала их незримую связь и против воли проникалась к Джерару ещё большим теплом.       Два дня назад, она, запыхавшаяся, вернулась в поместье после прогулки у золотистой скалы. Из-под шали выбились пряди и, покрывшиеся инеем, застывшими волнами опоясывали лицо. Немногочисленные слуги, знакомые с характером госпожи, сразу приметили её особенную задумчивость, отличную от прежней меланхоличной холодности.       И действительно. В задумчивость Эрзу ввергло поразившее её предчувствие, когда она спустилась по резкому склону и склонилась над живой водой, лоснящейся по бархатным золотистым валунам. Как и в тот самый день, здесь стоял густой туман. Река носила название «‎Гремучая»‎: она вытекала из подземного горячего источника и омывала осколки обвалившейся в древние времена пещеры золотоносных пород. В любой момент вступивший в реакцию валун мог взорваться на мелкие осколки, окрасив пар в фиолетовый цвет.       Эрза узнала об этом месте из книги столь древней, что остатки корешка оставляли на пальцах мелкую крошку, и лишь сплетения вышивки удерживали страницы в заданной последовательности.       Среди жутких сказаний скромно пряталась легенда о гремучем источнике, способном даровать влюблённому сердцу подсказку, коли он осмелится войти в горячие воды, сулящие смерть. Легенда гласила: каким путём иль звуком явится подсказка, знать не дано, но коли объявится — она сама в срок растолкует себя, если выдержать в источнике до конца. А что есть конец, то знать не дано.       — До смешного... — тихо произнесла Эрза, сбрасывая с себя одежду. — Но почему бы и нет? Во всяком случае, хуже не будет.       Нагая, она опустилась по пояс и дальше — по плечи, не дрогнув, удерживая в горле крик боли, поразившей худшие из её ожиданий. Горячая, словно кипяток, вода прильнула к телу с яростным шипением. На мгновение в глазах потемнело, казалось, кожа слезает с костей, но Эрза вцепилась в каменный бортик и сжимала ладони до крови, пока тьма не обратилась в знакомые образы развалин, объятых кружевами пара.       Сердце билось грузно и медленно, пока сознание окутывала полусонная вуаль. Всё здесь: и кристально чистая вода, и просветы туманы, сквозь которые на Эрзу засматривались белоснежные сугробы, и распалённый, влажный запах сырого камня, мороза и смятой травы, тревожащий само существо — всё было сном, пьяным видением. Но Эрза терпеливо ждала, вглядываясь в облака пара. С того момента, как она спустилась к источнику, её не покидало назойливое ощущение присутствия. Но вместе с тем она не сомневалась, что находится здесь совсем одна.       — Джерар, — позвала она тихо и опустилась под воду с головой.       Возможно, за сотню миль от неё, он, наверняка уставший до безобразия, оторвался от бумаг и застыл с пером в руке, прислушиваясь к зову метели. Что-то знакомое услышит он в нём и, стремясь ухватиться за воспоминание, беспокойно поднимется со стула, дрожь дойдёт до холодного сердца, и в этот миг он, может быть, наконец подумает о ней. Почувствует сердцем, как её сердце к нему рвётся, запертое в теле условностей.       Когда она звездой всплыла на поверхность и глядела мутными глазами ввысь, её разбирало чувство горького разочарования. Бледно-малиновое небо выплёскивало блёстки звёзд. Да, она не верила, но всё же — ничего. Ничего не случилось. Да и на что она рассчитывала? Магия исчезла, если что-то и было, оно рассеялось, как дым над потухшим костром.       — Да Гвинерва, стой, подожди меня.       Эрза на мгновение замерла, с левого края, за отвесной скалой и грудой чёрных валунов, скрывающих источник от случайных глаз, доносились смешки, хруст снега, и полуиспуганные-полувозмущенные вскрики. Эрза облегчённо выдохнула, но на смену настороженности пришла неловкость. Большая часть местного люда сбежалась посмотреть на новую владелицу земель, они следовали за ней, чествовали, только чтобы взглянуть на неё одним глазком, они выглядывали из окон и свешивались с балконов, одаривали вниманием, которое она не могла и ждать. После встречи её переполняло непонятное смущение. Здешние люди мало что о ней знали, они не боялись — восхищались алым блеском её волос, сочувствовали и строили догадки о её шраме. Слухи о том, что графиня, благородная дама — голышом купается в источниках, подогнала Эрзу немедленно выбраться из воды. Она подхватила одежду и вовремя успела притаиться в тени за развалами, когда в область тумана завернуло два человека.       — Видишь, здесь тепло, — насмешливо заметила одна из девушек. Послышался звонкий всплеск камушков о поверхность воды. — Ну, сама мне голову заморочила, а теперь телишься, как трусиха! Что, идём обратно?       — Я.... не знаю. Я как-то по-другому всё представляла, — неуверенно ответил второй голос, низкий и томный. — Что вода будет светиться золотом, на дне всякие камни магические, заклинания, символы, что-то таинственное, а тут.. Никак.       Разгорячённая и раздосадованная, Эрза сидела на меховом манто, поджав под себя ноги, и неистово проклинала свою сумасбродность. Пришлось честно признаться, что сюда её завлекла вера в сказку, — в легенду, поправила Эрза саму себя, ведь легенда не так однозначна и невероятна, легенды слагаются из нитей реальности, и Эрза хотела вплести в общую историю и свою счастливую нить. Она вдруг озадаченно замерла. Мысли о себе раньше казались чуть ли не кощунственными, дни были похожими друг на друга и, в общем-то, за неимением страстей постоянство было единственным ради чего она жила и за что боролась.       Порой, засыпая после изнурительных тренировок, она осторожна прикасалась к идеям будущего, но тут же одёргивала себя, чтобы не зайти слишком далеко, не пошатнуть веру в мир, которому посвящала каждый день. Она безжалостно откалывала от мыслей целые куски, крошила и полировала, вытесняя мирские чувства. Охотница на фей не была личностью; лишь образ, выращенный и вскормленный для верной службы.       И в этот миг, покрывшись мурашками от крошек снега, смятенных метелью со скалы, она вдруг яснее ясного ощутила, насколько сильно изменилась она и её жизнь. Если бы только Джерар видел, как она, обнажённая, забилась в тени камней, опасаясь обыкновенных девушек... Эрза уткнулась лбом в колени, прикрывая тенью дрогнувшие в улыбке губы.       — Ещё скажи, что ты тут ждала избушку со старушкой, — рассмеялась первая девушка. — Это же источники, причём опасные. Может ну его? Пошли лучше к отцу в сторожку, я на любовь хорошо гадаю. Да и знаю я этого твоего, с ним ничего сложного, уж поверь.       — Ну, не знаю. Попробую хоть, — запротивилась вторая, — если это поможет... Я пробовала с ним за скотом убирать, да заговорить даже страшно. Жуть такая берёт, что глупостей наговорю. А тут вдруг дельное чего, раз — и полюбит.. да и... А-а-ай! — она так резко и громко закричала, что вторая девушка подхватила её крик с ещё большим ужасом. — Боже мой, я ногу ошпарила! Фрилла, это огненная вода, клянусь тебе! Только посмотри на неё?! Какой ужас.. Она красная, мама, боже, боже, что делать-то... Фрилла!       — Да тише, не ори так, — зашептала первая. — На, приложи снег. Дура! Так орёшь — мертвеца поднимешь. Я думала тебя туда затаскивает, а она чуточку обожглась и всего.       — Что теперь делать-то? Фрилла, что мне сделать? — горячо шептала девушка упавшим голосом. — Я так надеялась...       Эрзу пробила лёгкая дрожь, и она затаила дыхание, невольно прислушиваясь к чужому разговору. Уже опустилась ночь, но снег и туман рассеивали в воздухе искры света, отражаясь от воды ослепительно золотистыми бликами. Поистине волшебное место для сироты без магии.       — Ну-ну, не реви, — с ласковой настойчивостью говорила первая. — Дура ты, не на сказки надо пенять, а на себя. Посмотри, какая ты у нас ладная, красивая, говорить умеешь. А ты что? Всё жмёшься, холодная, неживая, вот и не замечает он тебя.       — Как это холодная? Да знала бы ты, как я только люблю его, ты бы так не говорила, — ошарашенно просипела вторая, с трудом справляясь с голосом от обиды.       — Это только ты знаешь, как его любишь. Вот и покажи ему, что это не пустые слова. Покажи, что ты женщина, а не полено с глазами. Ты меня знаешь, — продолжила она заговорческим тоном. Вторая пробормотала в ответ что-то утвердительное и затихла. — Я тебе точно говорю, любой мужик — он в первую очередь мужик. И подход к ним всем один. Да не реви ты так. Тебе же не жалость от него нужна. Ох, ладно. Суть, дорогая моя, в том, что он должен уразуметь одну простую истину: ты его выбрала, и иначе быть не может. Сделай так, чтоб он грыз землю зубами, лишь бы ты была с ним.       После той странной встречи Эрза погрузилась в глубокую задумчивость и пребывала в своих мыслях, пока, присев на колени перед камином, чтобы отогреть замёрзшие руки, не услышала голос Атенаис, которая настойчиво звала её уже в третий раз.       В гостиной было прохладно, на креслах лежали обитые вишнёвым атласом подушки с узорами тонкой работы, со стены равными сколами и царапинами блестел её любимые клинок, не так давно пришедший в негодность, с низкой изогнутой кушетки свисал тяжёлый меховой плед — Эрзе было достаточно камина и полутьмы, рождающей тени и силуэты, способные растормошить её дрему.       Она медленно повернула голову в сторону приоткрытой двери, впустившей в густой полумрак широкую золотую полосу, и скользнула взглядом по служанке.       — Позже, утром. — тихо, но твёрдо сказала Эрза — Я сейчас... занята.              Огонь отдавал запахом смолы. Она закрыла глаза и вдохнула, глубоко и прерывисто, возвращаясь к разговору, который слушала с ироничной усмешкой.       Те слова. Оказалось, они что-то затронули в возбуждённом и живом духе Эрзы, всеми силами стремящейся найти лазейку. Что заставило её уехать, всё бросить в один миг? Только сейчас в её сознании пробудилась мысль, вызвавшая лёгкое недоумение, а затем неуверенную улыбку запоздалой разгадки. Она всегда думала — была уверена — что достоинство и свобода, как часть её сущности, шли с неё рука об руку всю жизнь, но после переворота, в миг отчаяния, она уверовала, что навсегда осиротела.       Всплеском жара в неё бурой кровью, отчаянными криками, десятком остекленевших глаз, предсмертными хрипами впились безумные, чёткие в своей жестокости воспоминания — её гордость, о чём она скорбела, что когда-то казалось единственно верным, неподдающемуся сомнению. Дрожа всем телом, Эрза с трудом поднялась, крепче уперлась руками о край камина, жестом отказалась от помощи встревоженной Атенаис, и, раскрыв глаза, долго глядела в пламя, сжирающее остатки поленьев.       Ей так хотелось, чтобы пламя выжгло из неё весь яд, превратило в сажу весь ужас, презрение, злобу и душераздирающий стыд. Впервые она оплакивала души тех, чьих лиц даже не могла вспомнить.       На утро Эрза проснулась с тяжёлой головой, но чувства её были спокойны и неподвижны, словно признание правды породило в ней веху очередного изменения. Она распорядилась испечь к зимнему празднику пряничных пирогов для деревенской ярмарки, с интересом выслушала отчёт плотника по устранению сквозняка в крыле слуг, и поддержала решения управляющего по делам, которые требовали её личного участия. Она вывела из конюшни свою уже немолодую, но прыткую и своевольную кобылу — Бурю, и с упоением наблюдала, как гибкая и упрямая лошадь наслаждается вихрем снега и настойчиво прорубает путь сквозь сугробы. Эрза жмурилась от колючего ветра и, улыбаясь, переводила взгляд в сторону дороги и долго рассматривала серебряное полотно, объединившее небо и землю, и иногда, в короткий миг ей чудилось, словно вдалеке вырисовывается силуэт, но видение сжигал сноп белоснежных искр, и тогда она поджимала губы, пока жгучий вихрь ветра шпарил румянцем скулы.       Назревал дикий буран.              Как глупо, подумала Эрза, переводя взгляд на мельтешащую в серебре чёрную фигуру, упивающуюся свободой. Наконец, спустя столько ошибок, в ней проросло то, что у людей принято называть самоуважением, но самоуважение, как оказалось, враг любви.       Эрза стояла в гостиной у окна и, плечом поддев штору, скучающе скользила взглядом по свежим новостям из столицы. От серых тонких страниц ещё исходил аромат свежей краски, шершавая бумага приятно холодила пальцы, но более — ничего, и зачем она только всё это читает? Несколько дней она находила достойные причины не притрагиваться к почте — томила и согревала в груди надежду, но реальность требовала крови, а письма жаждали внимания, потому скопились в таком количестве, что игнорировать их стало просто неприлично. Вздохнув, Эрза отбросила газету в корзину к остальным совершенно бесполезным приветствиям и приглашениям, на которые уже ответила вежливым отказом, и взялась за следующий конверт.              Повертев его так и сяк, она потянулась к чашке с остывшим чаем и сделала несколько коротких глотков, прежде чем повернула конверт лицевой стороной и опустила глаза на сургучную печать алого цвета. Секунду она спокойно рассматривала на знакомый до боли герб с инициалами, и, вдруг страшно побледнев, сломала печать и дрожащими пальцами лишь с третьей попытки достала из конверта сложенный лист бумаги.       — О боже... — пробормотала Эрза, всматриваясь в дату письма: три дня назад, — быть не может, — сердце вырывалось из груди, и, то ли нервно, то ли торжественно, Эрза ходила из угла в угол, сжимая в руках письмо, не в силах противиться энергии, переполнявшей её существо.       Наконец она приказала себе остановиться, боком прижалась к прохладному камню камина и немедленно принялась за письмо. Оно начиналось необычно резко: «‎Для тебя, Эрза» без формального вступления, и Эрза почувствовала слабую дрожь, узнавая ровный почерк Джерара и его манеру письма. За окном свистела вьюга, в гостиную прокрадывался сквозняк, и первые вечерние тени кружили по стенам и потолку. Зажигали фонари, лампы и свечи, слуги усердно готовили поместье к холодной ночи.       — Госпожа! Госпожа!       Эрза с трудом оторвала взгляд от письма и с удивлением посмотрела на Атенаис, едва дышащую и пурпурно-бледную, повисшую на дверной ручке.       — Гос.. Кхк! Его Величество, он здесь! — В следующую секунду она поджала губы, юркнула в гостиную и низко склонила корпус.       Эрза, так и сжимая в руках письмо, молчала следила за тем, как обе створки двери бесшумно отворились, пропуская в комнату сноп яркого света. Его волосы и ресницы блестели от снега, губы посинели от холода, верхняя рубашка, шея и грудь были насквозь мокрыми от пота. До этого энергично пересёкший коридор, он замер в дверях, устремив на Эрзу тот самый взгляд, который она никак не могла прочитать.       — Оставьте нас, — обратился он к слугам.       Правильно ли?