Часть 15
3 января 2025 г., 17:25
Здесь, под самым сводом крыши, в земляном запахе сырости томилась старина, дремали призраки прошлого и раздавались отголоски минувших столетий. Вдоль каменных потёртых стен, тронутых мхом и плесенью, лениво бродили сквозняки. Арки окон уходили в бесконечную пропасть коридора, и лишь гротескные существа над орнаментом свода выступали из тени, мигая жуткими сапфировыми глазницами. Порой Эрзе казалось, что крылатые твари с хищным оскалом двигают то левым, то правым глазом, от скуки дразня заблудившихся гостей.
Поздней осенью ни одна живая душа — разумеется, кроме слуг, заглядывающих, чтобы проверить масло и поменять фитиль — не ступала в столь мрачное и морозное место, где за освещение отвечали только три лампы, прикрытые пыльным выцветшим абажуром. Сквозь витражные стёкла просачивался приглушённый свет фонарей главной башни: игра дрожащих отблесков и естественной бледности обращалась в мерцающую дымку, овевающую потемневшие рамы, отцветшие гобелены, шкафы, чаши с трещинами и сколотые готические скульптуры. Здесь заканчивали свой век вещи боле непригодные для службы, но слишком памятные, чтобы от них избавиться.
Эрза стояла за одной из отдалённых колонн, по белоснежному платью вилась тень виноградной лозы — узора, обвивающего готическую решётку окон. Затаив дыхание, она смотрела на него. Прислонившись плечом к стене, в чёрной лёгкой блузе с широкими рукавами Джерар задумчиво смотрел на ночной Эдорас. Столицу заволокло густым свинцовым туманом, и с головокружительной высоты открывался вид на серое полотно, из которого сонно выглядывали лишь редкие пики крыш и величественные каменные башни королевского дворца.
Эрза ждала с полудня. Как только по заиндевелому окну покоев застучал дождь, она обратилась к помощи мира, о котором раньше не подозревала — мира слуг, состоящего из слухов и домыслов. Атенаис без труда выяснила, что этим вечером король отложил свои привычные дела и собирался провести время в таком месте, где никто бы не смог нарушить его уединения. Эрза знала каждый закоулок замка, но всё же не эти знания, а недавно рождённое и пока едва уловимое чувство, плавное и ласковое, как прохладная вода, подсказало ей путь.
Она завороженно разглядывала мраморные скульптуры, расписную посуду, кованые сундуки, обтянутые кожей, ларцы и шкатулки разных форм и размеров, когда вдруг обнаружила под прозрачным пыльным атласом старинную колыбель из редкого красного дуба. Над потемневшими деревянными столбиками взгромоздились подплавленные яблоки-наконечники с остатками многослойной кружевной ткани, опалённой огнём. Один из столбиков был переломан человеческой рукой. Эрза коснулась золототканной тесьмы, протянутой вдоль краёв — пальцы ощутили приятную прохладу. Что-то подсказывало, что эта колыбель омрачена не только пятнами копоти, но и жуткой историей. Эрза уже хотела перевести внимание на поеденную молью портьеру, как колыбель качнулась, и её пальцы соскользнули под тесьму, нащупав фигурную выпуклость. Ещё стоял день, но было так темно, что Эрза опустилась на корточки и приблизилась, оттягивая тесьму вниз. Секунду она смотрела на литые из золота каллиграфически выведенные буквы, сердце билось гулко, как будто звук стремился вырваться из груди и разлететься по всему миру волнительным эхом.
Любимый первенец Джерар
умер умер умер
Внезапный прилив неконтролируемой ярости ослепил глаза. Разорвав подол платья, она принялась оттирать грязь: перед глазами расплывались золотые буквы, пальцы побелели от напряжения, но ничего не происходило, ни вода, ни трение старой щёткой, ни праведная ярость не помогали убрать эти чёртовы слова. За годы службы они так прониклись делом, что зачерствели и въелись намертво. Эрза прекратила попытки, только когда глухая ярость отступила место холодному рассудку. Всего лишь слова, подумала она, накрывая колыбель тюлем. Слова без действия — лишь вымысел, пустое. Она почти нежно провела пальцами по его имени и медленно отстранилась. Как она когда-то с поразительной лёгкостью овладела оружием, теперь ей овладела ноющая грусть, тягостная, бессмысленная, о прошлом, которое нельзя изменить. На земле сгущался туман, занимался вечер. И пока Эрза ждала, все мысли её были далеко, в том месте и времени, где она никогда не была и никогда не будет. Где волшебство зажигает фонари, согревает очаг и освещает путь в неприступное сердце. Ей казалось, что она шагнула из темноты неслышно, подобно призрачному блику. По стенам неровно колыхались тени, беспокойно выл ветер. Джерар был расслаблен и неподвижен, но уверенность, с которой Эрза принимала столь рискованное решение, покинула её в тот момент, когда она услышала отголосок его шагов. Никогда и ни перед кем она не испытывала столь необъяснимого чувства — сердце колотилось и сжималось, словно не могло найти места, оно требовало действий, но тело сделалось таким тяжёлым, что она не могла заставить себя пройти и шага. Горячо себя ругая и одновременно стыдя, Эрза с последней надеждой бросилась к здравому смысл. Шелуха предубеждений, гнёт прошлых ошибок, скорбь об ушедшем и боязнь грядущего отозвались ноющей болью, и она плотно сжала челюсти, удерживая в себе отчаяние. Впервые Эрза до дрожи боялась потерять то, чего нет. Или же она боялась потерять что-то другое, но — что? Она никак не могла нащупать продолжение мысли, а время утекало, и с каждой секундой страх только густел. Решившись на всё в один миг, она обратилась к тому, что знала лучше всего, мастерству боя — нашла взглядом пик одной из башен и сконцентрировала на нём всё внимание, а затем, переступив невидимую черту, Эрза пересекла коридор, глубоко поклонилась, сама того не заметив, — привычка, казалось бы оставленная в прошлом, — и замерла наискосок от его правого плеча. Он не шелохнулся. — Я пришла сказать спасибо, — произнесла она негромко, не отводя глаз от заострённого, как у стрелы, кончика, объятого мягким сиянием. Сквозь мокрое витражное стекло туманный Эдорас казался нарисованным от руки. Сырой прохладный воздух щекотал ноздри. Повисло молчание, и в тишине старинного коридора, потонувшего в полумраке, напряжение стало почти осязаемым. — Вы, конечно, можете не видеть это со стороны, — тихо продолжила Эрза. — потому что многое изменилось внутри меня. Но теперь... я знаю, что могу быть лучше. Он молчал, но Эрза знала, что он слушает каждое слово. В конце концов, он не мог не слушать: иначе бы это был уже не он. Она остро ощутила желание увидеть его лицо, будто только сейчас до конца осознала, почему в бездожжие дни горит заживо. Слегка повернув голову, она подняла глаза на его бледный, чётко-очерченный во мраке профиль, и сердце заколотилось иначе, волнующе быстро, подстёгивая говорить и говорить всё, как оно есть на самом деле. Она вдруг подумала странную вещь, до того странную, что улыбка тронула бледные губы: стань она в этот миг полно луной, весь Эдорас мгновенно бы замерцал под её вечным светом, и свет этот прогнал бы тени, линиями пресекающие его улыбку. — И это всё — вы. Спасибо. — Говоришь мне «спасибо»? Даже после всего? Он посмотрел прямо на Эрзу, и, прежде чем успел придать лицу привычную бесстрастность, она заметила, научилась замечать, как на долю секунды на его пергаментном лицо проявились удивление, и, лишь намёком, — разочарование. — Что? — наморщив лоб, переспросила Эрза. — Я не понимаю. Безусловно, она всё понимала. Уголки губ Джерара дёрнулись в лёгкой усмешке. Под его пристальным взглядом она почувствовала как к лицу приливает жар, но заставила себя не отводить глаз. Пусть она медлила и чёрт знает по какой причине начала говорить о благодарности — она действительно была благодарна, но в столь тёмный час, тысячу раз передумавшая и вместе с тем дождавшаяся, она была здесь не за тем, чтобы поддержать курс к тупику — у неё были намерения, желания, страх, покалывающий до костей, и на этот раз её за руку вела не ненависть, а. — Ты здесь с другой целью, — заметил Джерар. — Да. — Я говорил больше меня не беспокоить. — Да. — Тогда ты помнишь мой ответ, — холодно подвёл итог Джерар. Эрза ответила лёгким кивком. Казалось, на этом всё кончено. Они могли разойтись, как расходятся швы на старой ткани; могли уйти в разные стороны, не оборачиваясь, и глухие шаги перебивали бы те остатки чувств, из-за которых людей ещё называют людьми. Боль всегда можно пересилить, разлука утопает в вине, а глаза — они не лгут — но можно спрятать все зеркала и зашторить окна, чтобы только случайный взгляд под ноги в пасмурный день мог напомнить сердцу о былом, заставить его заныть и яростно забиться в предсмертной агонии, — если ещё не поздно, если оно не окаменело намертво. Но они стояли, объятые слабым светом. Джерар смотрел в глаза Эрзы, а Эрза смотрела в глаза Джерара. В сгустке темноты возились летучие мыши, под громовыми раскатами дребезжали разноцветные стёкла, по одному гасли брызги света в густом смоге — горожане спешно тушили свечи. Холод расползался по коже колючим шёлком. Они застыли, поражённые одновременным открытием: застигнутые врасплох души не успели прикрыть своей наготы. Внезапное молчание щекоткой скользило по позвоночнику, выдворяла из течения времени в промежуток между дрёмой и сном. Миг прозрения, до трепета осязаемой гармонии. Казалось, они коснулись тайного знания и теперь должны были принять решение: жить, словно ничего и не было, или воспользоваться им сполна. Джерар принял решение первым. Два шага — и они так близко, что ткань его рубашки коснулась оборки её платья. Он почувствовал её неровное дыхание и запах мятного масла от жемчужно-бледного лица. Мгновение поколебавшись, Эрза протянула руки к его воротнику и, хотя они продолжали неотрывно смотреть друг другу в глаза, лёгким движением распустила небрежный узел. За окном сверкнула сиренево-чёрная молния и ударила в густой туман. Когда Эрза перевязывала шёлковые ленты, ощущая обжигающее тепло его кожи, её пальцы отчего-то дрожали. В её глазах, живых как-никогда, отражалось что-то необъятное и глубокое, как космос, и когда он осознал что, его сердце болезненно сжалось. Слегка коснувшись её щеки, Джерар бережно высвободил алый волос, застрявший в ресницах. В ромбе мягкого света на её шее отразилась вереница мурашек. Глубоко задумчивый, Джерар, ведомый только ему известными мыслями, отвёл тяжёлые шелковистые волосы Эрзы ей за спину. Ничто не может длиться бесконечно, смутно подумала Эрза, всё могло закончиться, исчезнуть, а они — на том же месте, — и она, задержав дыхание, потянулась к его губам и накрыла их мучительным, неторопливым поцелуем. Он внял её губам с расплескавшейся через край нежностью, безвестно и медленно. Никто не заметил в какой момент они закрыли глаза, там — холод и мрачные тени в забытом коридоре, а у них — мягкий шёпот забвения и волнующее ощущение правильности, абсолютной предначертанности и неизбежности происходящего. — Ты заслуживаешь носить своё имя, — оторвавшись от его губ, горячо произнесла Эрза и прикоснулась ладонью к его щеке, предугадав его попытку отвернуть лицо, — не только потому что ты истинный наследник, — продолжила она неожиданно мягким тоном, каким он сам говорил с ней, втолковывая простые истины, — потому что ты — это ты, какой ты есть сейчас передо мной. Ты лучшее, что могло случиться с Эдорасом. — и, в смущении опустив глаза, надломанным шёпотом добавила: — Ты лучшее, что могло случиться со мной. — Это...сложнее, — закрыв глаза, со вздохом произнёс Джерар. — Вся моя жизнь прошла в тени, я был скорее призраком, чем человеком, а теперь даже во сне на меня устремлены тысячи глаз и все они жаждут перемен, — его голос звучал глухо, словно приоткрылся сундук, сотни лет запертый под землёй. — Смогу ли я оправдать их ожидания? Смогу ли я стать лучше него? Эрза снова заглянула в его глаза и в их неподвижной рассеянности угадала, насколько глубоко он погрузился в свои мысли. Он был не здесь. Должно быть, хоть он устремил взгляд на неё, он видел как вершились судьбы, одни события сменяли другие со скоростью света, а голодные дети вынуждены были ночевать под кувшинками, чтобы переждать грозу. В самом деле, как удивителен человек: обретая то, о чём мечтал всю жизнь, он стоит от желаемого на полшага и не смеет прикоснуться, словно это пылающий костёр. То ли это страх пробудиться ото сна, где желаемое было так близко, то ли страх сгореть в реальности. Смотря в само сосредоточие тоски, метелью сквозящей в зеркальном отражении его сумрачных зрачков, она вспомнила — не могла не вспомнить — зловещие буквы, осквернившие колыбель, чёрные дыры ненависти, грозно до скрежета стиснутые челюсти, багровые от гнева глазницы, испепеляющие всякого, кто смел упомянуть имя мертвеца. Поступив на службу, Эрза, как и большинство обитателей замка, действительно думала, что недостойный наследник короля умер — но тайна его смерти обросла легендами, не имеющими ничего общего с правдой. И вот он перед ней, живое воплощение глубоко раненного и между тем не ожесточившегося человека, смотрит сквозь неё, скованный призраками прошлого, и она чувствует, как по горлу поднимается ком, как больно щиплет ноздри. Его глаза — другие, совсем. Они не похожи на глаза отца, они бездонные, какие-то.. тёплые? — даже когда он зол, они излучают свет, воспоминания о котором способны согреть её сердце. Рука Эрза соскользнула с щеки Джерара и, когда пелена спала с его глаз и он с осмысленным замешательством сфокусировал на Эрзе взгляд, она крепко обняла его за талию. — Ты можешь быть один, если этого хочешь, — с нежностью, которой никогда в себе не знала, пробормотала Эрза, щекой прижимаясь к его плечу. Она слышала сбивчивый стук его сердца и мельком подумала, что он, верно, слышит и её сердце тоже. — Но знай, что ты здесь не одинок. Сложно и больно — это ничего, я уверена там ты бывал в ситуациях и похуже. Но.. — она замолчала, зажмурившись. Он тоже молчал, устремив взгляд на залитое дождём окно. — Переживать стенания и боль души одному тяжелее, чем... — она чуть сжала его рубашку, силясь вспомнить, — чем.. — Чем если поделиться ношей с ближним, — закончил Джерар. Эрза опять заглянула ему в глаза и вдруг смутилась, найдя его спокойным, с ясным проницательным, как прежде, взглядом, мгновенно отдёрнула руки и отошла на шаг назад. Момент единения был разрушен. — Это цитата из какой-то старинной книги, — пояснил Джерар, в его смягчённом тоне и сдержанном взгляде Эрза уловила искру улыбки, — я много раз её слышал, но не знаю названия, — сложив руки на груди, он перевёл задумчивый взгляд на клубни тумана, подбирающиеся к сердцевине смотровой башни. — Это легенда о «Серебряном драконе». — Вот как. Да, там было что-то про дракона. Эрза с трудом отвела взгляд от лица Джерара и со странным чувством опустошения устремила его в пол. Ей казалось, словно она очутилась посреди поля боя, обнажённая и безоружная. Тысяча и одно слово онемели на языке, когда Джерар, переборовший минутную слабость, неумолимо серьёзный под напускным спокойствием, был так близко. От исходящего от него холода захватывало дух. Он читал её сердце, но разве у неё, Эрзы, не было оружия? — Эрза, здесь такой холод, — произнёс он тихо и, еле заметно нахмурившись, заметил на кисти выскользнувшую из петли запонку. Присев на подоконник, он ловкими движениями пальцев поправил манжету и вдел рубиновый камень в петлицу, затянув запястье. — Тебе пора вернуться в свои покои. Эрза вздрогнула, как от удара. Он не смотрел в её сторону, будто её не было. В твёрдом голосе звенела сталь. Эрза сжала ладони в кулаки, всматриваясь в пол. Глаза застилала стеклянная пелена, размывающая камни и тени в мутное пятно. В покои? А дальше? Что ей делать дальше? Нет. Она больше не может и не хочет сдавливающие объятия четырёх стен, не хочет, чтобы осколки разрушенного города пронзали память, чтобы переполненное невыраженным теплом сердце разорвалось от чудовищной боли. О, нет. Она не может позволить ему так просто оставить надежду. И она вспомнила своё оружие. Возможно, излишне простое, но сердцевиной ему служила честность, а порой откровенность разит не хуже меча. — Я люблю вас, — ровным голосом сказала Эрза прежде, чем подумала. Если бы она думала ещё секунду, то не сказала бы никогда. Он замер, так и смотря на многогранник рубина на запястье. — Люблю, как никогда не любила, — продолжила Эрза, срываясь на шёпот, — я и не любила никогда.. Я думала не могу — и хорошо, что не могу, потому что это слабость. По-другому не должно быть, ведь я была рождена убивать. Но оказалось, я могу, — она резко отвернулась, прижимая обе руки к груди, где трепетало и вздрагивало сердце, разливая по венам пьянящую кровь. Она будто выпила по меньшей мере бутылку вина, но как никто другой знала, что даже не ела от волнения. Шея, скулы и лоб горели огнём, тогда как всё остальное смертельно побледнело. — Я клянусь, я люблю тебя, Джерар. Ты единственный, кто слушал и слышал меня. Ты единственный, кому было дело до того, кто прячется за охотницей на фей, — Эрза так же резко обернулась и отпрянула, едва не столкнувшись с Джераром лицом к лицу. Он был бледен и, хотя смотрел на неё с укором, она увидела, почувствовала по его напряжённой позе, что останавливаться нельзя, не сейчас, и осторожно сказала: — Я не требую твоей любви, но позволь мне любить тебя. Её глаза в который раз застелил туман, перемешавший солёную пелену с отблесками света. Лицо Джерара расплывалось, а затем становилось кристально чётким до скрежета в сердце. Затем он заговорил, разрезая мягким голосом холодное молчание: — Эрза, послушай, — он бережно опустил руки на её плечи, слегка сжав. — Конечно, ты можешь любить. Ты — особенная, ты — звёздная карта, на которой ещё предстоит открыть тысячу ослепительно ярких звёзд. Но не я их должен открыть. Эрза с тревогой смотрела, как к ней приближаются его сияющее и размытый солью лицо, и положила ладони поверх его рук, смутно ощущая подвох. Он едва заметно вздрогнул, бросив взгляд на её руки, и запечатлел посреди лба целомудренный поцелуй. Мимолётное касание губ. Когда он отстранился, и снова заглянул ей в глаза, жуткий холод обдал горящее место поцелуя и леденящей дрожью ужаса разлился по венам. — Я не тот, кого нужно любить, Эрза, — мягко проговорил он. — Ты запуталась. Приняла новые ощущения, привязанность, привычку, благодарность — за любовь, — глядя в её глаза, он вдруг смутился, собственный голос казался ему чужим и далёким. Он, словно глотая осколки стекла, видел как смысл его слов отражается на дне её глаз, как Эрза смертельно бледнеет от негодования и глухой ярости, хмурит бровь и медленно качает головой из стороны в стороны, как с силой впивается ногтями в его руки. — Эрза, не стоит тратить на меня свои слёзы. Эрза нервно усмехнулась и отвела взгляд ввысь, на лозы. Каменные лианы простирались вдоль стен и достигали древние изваяния гаргулий под самым потолком, словно магические канаты, удерживающие жутких существ в вечном плену. — Что же это, — подала она голос, необычно высокий и напряжённый. — Выходит я не способна отличить благодарность или привычку от любви, — ядовитая натужная улыбка искривила уголки губ. Она крепко сжала его руки и утешительно похлопала ими по своим плечам, громко добавив: — Какова дура! Извините, я бы рада быть умнее, но куда мне до вас. Принимайте, какая есть. — Не переворачивай мои слова, — выдохнул Джерар. — Я даже собственных чувств не могу понять, а ты мне про слова переворачивать. — Эрза, я думаю, что ты принимаешь желаемое за действительное. Она вновь посмотрела на него, и его сердце сжалось от этого пронзительного взгляда, полного обиды. Старое я Эрзы отчаянно желало съязвить, уколоть, заставить молить о прощении, но она вложила столько сил в признание, что была выжата и опустошена, чтобы продолжать бессмысленный спор и доказывать то, что он и без того знал сам. Конечно, он знал, теперь у неё не было сомнений. — Я отдаю тебе своё сердце. Но тебе оно не нужно, верно? Джерар снова замер, загнанный в угол, ни столько прямотой слов, сколько обречённостью голоса, в котором ощущался призыв о помощи. Он долго молчал. Она ждала, закрыв глаза. С век сорвались и, мерцая в приглушённом мраке, проскользнули две крупные слезы. В студёном воздухе единственное тепло сохранялось в сплетении рук. Наконец, он твёрдо произнёс: — Эрза, поговорим обо всём при свете дня. — Нет! — мгновенно отрезала Эрза и приблизилась к нему вплотную. Он не отступил, лишь в недоумении приподнял бровь. — Сейчас. Я не требую — прошу. Мне нужно знать, есть ли в этом какой-то смысл. Чувствуешь ли ты то же ко мне, что я к тебе? Если нет, можешь спать спокойно. Я готова дать присягу, что больше никогда не упомяну о своих чувствах и никогда к тебе не приду. У меня ещё осталась гордость. Эрза поддалась вперёд. Дымка мятного масла запуталась в её волосах, и каждое дыхание ветра обдавало Джерара едва уловимым ароматом собственного масла. Эрза, взволнованная, едва коснувшись щекой его щеки, приблизилась к уху. Её ощутимое волнение передалось и Джерару. Плавный, словно лоснящаяся ткань, шёпот пронзил блёклую тишину: — Ты хочешь меня всю? Навсегда, или на одну ночь. Я дам тебе всё, что ты пожелаешь взять. Джерар отстранил её так резко, что она мгновенно осознала допущенную ошибку. Она лишь надеялась, что не перечеркнула необдуманной фразой из романа всё то, что говорила прежде. — Иди к себе, Эрза, — сказал он холодно. — Скажи, что ничего не чувствуешь ко мне, и я уйду. — Иди к себе, — повторил Джерар раздражённо. — Мне нужно знать, — упрямо сказала Эрза, не желая отступать. Он со сдерживаемым гневом едва удостоил её взглядом и вернулся к окну, ледяной статуей созерцая заметённый снегом и обвитый туманом мир. — Уходи. — Это значит, ничего? Эрза смотрела на затемнённого мраком Джерара. Холодный воздух больно колол и щипал обнажённые участки кожи, но ладони ещё хранили недавнее живое тепло. — Значит, ничего, — эхом повторил он. — Хорошо. Я поняла вас. Эрза изогнула уголки губ в бледной полуулыбке. Забыв поклониться, она развернулась и медленно, казалось, целую вечность, преодолевала тёмный ледяной коридор. В сумерках спускалась по освященной, как днём, лестнице, и путь её был столь длинным и витиеватым, что продолжился даже во сне. Во сне он обжигал её спину печатью взгляда. В реальности он долго смотрел в пустоту коридора, словно пытался в игре темноты угадать призрака, и через некоторое время отправился к себе в покои, заражённый лихорадкой тяжёлых мыслей.
