"Если хочешь рассмешить Бога"...

      Через приемную Катя прошла быстрым шагом, а вот у самой двери остановилась. Она никак не могла решить, что лучше — зайти в кабинет прямо сейчас или подождать немного и дать Жданову время успокоиться. А пока она решала, ее рука сама приняла решение за нее, потянулась к косяку и стукнула два раза. Молчание. Она постучала еще раз, тот же результат. Тогда к руке подключилось воображение и стало рисовать Катюхе картины одна страшнее другой.       Вот Андрей Павлович, сломленный предательством невесты, решает, что жизнь окончена, решает, что все женщины такие, как Кира, и рано или поздно предадут, и жить вообще не для чего, женщины дряни, а детей нет и не будет… И он решит взять и повеситься, или нет, не повеситься, вот откроет окно и бросится вниз…       Кате даже показалось, что из-под двери потянуло ветром, больше ждать она не могла, вдруг Жданову нужна помощь, а она стоит здесь, рассуждает, теряет время, которое, может быть отсчитывает последние секунды. Катюха открыла дверь и вошла в кабинет без приглашения.       Вообще-то Пушкарева была девушкой разумной, не склонной к драматизации, истерии, панике и бросанию в крайности. С ней такое только дважды в жизни и приключилось. Первый раз тогда, когда маньяк на нее напал, а второй… Про второй раз вспоминать даже как-то неудобно. Ей тогда показалось, что парень идет по аллее именно за ней, даже не идет, а крадется, что сейчас снова повторится та, детская история, и Катя, вместо того, чтобы просто убежать, рванула навстречу парню с криком: — Гадина! — и отметелила его своей сумкой, как следует. А потом, в отделении милиции, выяснилось, что парень просто спешил домой, а Катю и вовсе не видел. Он наотрез отказался писать на нее заявление о нападении, и вообще, проводил домой и даже купил ей по дороге мороженое, и расстались они вполне по-дружески. Но вспоминать об этом случае было стыдно.       Сейчас ей ничего не угрожало, никто за ней не охотился, не гнался, но страх был такой же, как и в те два раза, а может даже еще и сильнее.       Окно в кабинете было закрыто, никто не бросился вниз, и тел развешанных по кабинету тоже не наблюдалось, в кабинете вообще никого не наблюдалось, он был пуст. Но страх от этого не уменьшился, а только усилился. Катюша постаралась глубоко вздохнуть, это не очень получилось, казалось, что воздуха все же маловато. Зато мозг, переключившийся с трупов на нехватку воздуха, вдруг начал работать в привычном режиме.       «Дура ты, Катька, дура, — подумала она, — в кабинете три двери, Андрей Павлович вполне мог выйти вовсе не через ту, за которой ты его караулила. А ты его уже и похоронила». Почти успокоившись, Катя решила все же проверить — были ли двери выходом куда-то еще, или являлись входом в какое-нибудь подсобное помещение.       Первая дверь вела в большой просторный кабинет с овальным столом в центре. Скорее всего это был конференц-зал, и он имел еще один выход. Возможно именно этой дорогой и ушел Андрей Павлович. Значит, все было в полном порядке. И только привычка доводить все начатые дела до конца, заставила Катюшу открыть последнюю дверь.       В нос ударил запах плесени и пыли, это явно была какая-то кладовка, и Катя стала шарить рукой по стене в поисках выключателя.       — Не нужно, я сейчас выйду сам, — раздался голос из глубины, Катька вздрогнула, но не закричала.       — Если вам удобно здесь, то я не возражаю. Я просто пришла сказать, что принимаю ваше предложение и готова у вас работать, — говорила она все же торопливо и явно, слишком много, еще подумает, что она болтушка. А она просто переволновалась.       — Мне не удобно здесь. Идите в кабинет, я сейчас выйду.       Андрей вышел совершенно спокойный, только грустный какой-то, а вот глаза у него были красные. «Плакал, наверное», — подумала Катя и сердце вдруг подпрыгнуло к горлу, стало так жалко его, такого большого и сильного, такого красивого и успешного, который уходит в кладовку, чтобы поплакать, потому что его предали, потому что у него не будет детей. Ей тоже захотелось плакать…       И это пришло, пришло вместе с мыслью о том, что он плакал. Юлиана была права, тысячу раз права. «В люб­ви не ра­бота­ет ни од­на схе­ма. Нет про­тиво­ядия, нет при­вивок от люб­ви. Те­бя прос­то вдруг нак­ры­ва­ет, и ты не по­нима­ешь, как это про­изош­ло, но ты уже влюб­ле­на». Она проиграла пари. Уже проиграла.       Правда, можно было еще попытаться списать все на жалость, на ее всегдашнюю привычку приходить людям на помощь, на то, что это просто увлечение. Но судя по тому, как мир вокруг нее вдруг раскрасился яркими, сочными красками, а сердце, не желая сидеть на положенном ему месте, прыгало и делало кульбиты, это было оно самое — любовь. Ну, может, не совсем, прямо чтобы любовь, все же она девочка разумная, но такого с ней никогда еще не было.       Теперь было важно, чтобы он ничего не заметил, а о своих, непонятно откуда взявшихся чувствах и переживаниях, она подумает позже.       — Катя, вы меня слышите? Вы, вообще-то, слушаете меня?       — Простите, Андрей Павлович, я просто очень испугалась.       Наверное, если бы ее минуту назад не стукнуло по голове любовью так, что она даже не слышала о чем говорит ее будущий начальник, она ни за что бы не сказала о своем испуге. А тут… сказала раньше, чем подумала. И как-то из этого всего нужно было выкручиваться.       — Чего вы испугались, Катюша?       — Там, в кладовке, — Пушкарева покраснела, ну, вот не умела она врать и все тут, а уж если приходилось, то всегда краснела, — вы так неожиданно заговорили, я и испугалась.       — О, как! Я неожиданно заговорил в своей же кладовке. А что вы-то там делали?       — Я? Я постучала, мне показалось, что мне сказали «войдите», ну, я и вошла. А в кабинете было пусто. Вот я и стала искать, кто же меня пригласил войти.       — Все вы врете, — неожиданно засмеялся Андрей.       — Почему вру? — Катя даже возмутилась.       — Ну, я не знаю почему. Да и знать не хочу. Может и не врете. Зато возмущение напрочь изгнало ваш страх. Так ведь.       — Да, спасибо. Я уже успокоилась.       — Так вот, Катюша, когда вы сможете приступить к работе?       — Да хоть сегодня.       — Погодите, но вы же еще работаете в «ЛлойдМорисе». Вас отпустят без отработки?       — Уже отпустили. Я не знаю, что вы наговорили Вячеславу Семеновичу, но он отпустил меня даже без уговоров остаться. Правда, — Катя улыбнулась, — взял с меня честное слово, что на нашу с вами свадьбу я его приглашу, — тут уж она и вовсе захохотала, — и еще просил передать привет какому-то свекру, — Катя покрутила пальцем у виска.       — Что? — Андрей рассмеялся, вспомнив, что ему вчера говорил отец. — Он папе вчера тоже вас сватал.       — Павлу Олеговичу? Да ведь он женат.       — Нет, не папе — папе. А папе — меня и вас.       Они засмеялись уже вместе. Напряжение спало. Стало тепло, весело и спокойно, большое спасибо Вячеславу Семеновичу.       — Катя, я должен объяснить вам круг ваших обязанностей и вообще ситуацию в компании.       — Слушаю вас, Андрей Павлович, — Катерина сразу стала серьезной.       — Значит так… У нас сейчас подготовка к двум серьезнейшим мероприятиям. Во-первых, это показ осенней коллекции. Вот смета. Погодите, потом посмотрите, — Андрей прикрыл рукой Катину руку, которая уже была готова открыть папку.       Лучше бы он этого не делал. Катю словно током ударило, голова закружилась, а по позвоночнику побежали мурашки размером с больших тараканов.       — Я только одним глазком, — сумела сказать Катюха и, сбросив его руку, открыла папку. Это была та самая смета, которую она составляла для Юльки. «Ха, — подумала Катерина, — сейчас я буду кромсать свою же собственную работу. А что? Здорово. В одном месте получить деньги за составление сметы, а во втором, за ее же переделку».       — Кать, да потом посмотрите. Через три дня у нас еще одно мероприятие. И если мы его проиграем, то будет уже не до смет и прочего. Вы готовы меня выслушать?