"Если хочешь рассмешить Бога"...

Компания «Зималетто», подземный гараж, время восемь десять вечера…

      Чтобы не привлекать повышенного внимания к Катюше, решено было, что к Милко ее поведет Юлиана. Андрей поначалу страшно сопротивлялся этому, но Юлька привела убийственный аргумент в защиту своего предложения.       — Если не хотите быть разоблаченными, вам вообще на людях нельзя появляться вместе, когда Катя в своем нормальном виде. Андрей, ты же, как маньяк, просто пожираешь ее глазами. От вас такие искры летят, что и младенцу станет ясно, перед ним влюбленная пара. Я не большой поклонник твоей затеи, но если уж вы, ребятки решили ездить народу по ушам, то давайте будем это делать грамотно и без проколов.       — Но ты хоть присматривай за ней, ладно?       Катька тут же руки в бока уперла.       — Ты чего боишься? Что я буду втихаря покуривать в туалете, или что роман с Милко закручу? Жданов! Я очень тебя люблю, но в тюрьму я садиться не собираюсь. Юль, представляешь, он мне заявил, что я должна спрашивать разрешения, чтобы сходить в магазин!       Она была такая смешная в своем праведном гневе, что и Андрей, и Юлиана так и покатились со смеху.       — Я не понимаю, что смешного я сказала.       — Катерина, а я бы на твоем месте радовалась. Ты что не видишь, что Андрей просто переживает за твое здоровье, заботится о тебе? По-моему, ты просто придираешься к сошедшему с ума. А это не гуманно.       — Ладно, девочки, ступайте. Я вас тут буду ждать, — Жданов проводил Катю с Юлей до лифта, идти в машину и сидеть там без дела не хотелось, поэтому он прямиком направился к выходу из подземного гаража, дошел до ближайшего цветочного магазина и купил два букета.       Вернулся в машину. Прошло минут сорок, а Кати с Юлианой еще не было. Жданов почувствовал нарастающее раздражение, что, мол, можно делать столько времени у Милко? Может, что-то случилось? Может, кутюрье узнал Катю в Катеньке? А может, его девочке стало нехорошо? Он заметался по подземной стоянке взад и вперед, пытаясь собрать мысли в кучу, пытаясь успокоиться. Ничего не помогало. Вот уже и час прошел, и полтора, а Кати все не было. Тогда, вместо того, чтобы позвонить Катюхе или Юльке, он набрал номер мамы.       — Мам, привет! Вы когда приедете? Мне очень нужно с тобой поговорить.       — Дня за три до показа, а что случилось, сыночка?       — Я, кажется, схожу с ума.       — Ух, ты! — Марго заговорила тоном, которым, действительно, говорят ничего не смыслящие в медицине люди с душевнобольными. — А почему ты вдруг решил, что ты заболел, Андрюшенька? Ты у доктора был?       — Я не заболел, я схожу с ума, а это разные вещи! И прекрати со мной сюсюкать, я серьезно.       — Ну, если серьезно, то психиатрию лечат доктора, а не мамы на расстоянии. Если серьезно, то звони врачу.       — Нормально. Послушайте, Маргарита Рудольфовна, вам даже не интересно, что происходит?       — Как это не интересно? Я же в самом начале разговора спросила тебя, что случилось.       — Мам, я не могу без Кати. Вот просто совсем не могу. Ни одной минуты… Я понимаю, что это не нормально, но как только она пропадает из поля зрения, я начинаю, скучать, злиться, волноваться. И боюсь. Мама, я все время боюсь, что она согласилась выйти за меня только потому, что беременна, что я ее не заслуживаю, что она в последнюю секунду может исчезнуть. Это паранойя, мама?       — Любовь — это всегда немножко паранойя, сынок. Значит ты просто пошел в меня. Ты знаешь, почему твоя бабушка меня недолюбливала? Потому, что я тебя любила только, как папиного сына. Для меня тогда главным человеком был не ты, а папа. До того самого момента, как ты чуть под машину не попал, когда мы втроем гуляли, а я вместо того, чтобы за тобой следить, все на папу налюбоваться не могла. И мне тоже каждую минуточку, каждую секундочку хотелось быть рядом с ним. А ты этому, уж прости, мешал. Только когда я представила, что могла тебя потерять, я и поняла, кто главный человек в моей жизни.       — А я не замечал этого. Надо же.       — Да ты и не мог заметить, тебе тогда только четыре годика было. А потом все изменилось. Папа даже ревновать тебя ко мне начал. Андрюшка, вот скажи честно, ты о ребенке хоть немного думаешь?       — Честно?       — Ну, да.       — Мам, он для меня пока всего лишь абстракция, я не думаю о нем в отрыве от Катюши. А если и думаю, то скорее… не знаю как объяснить… ну, вот злюсь на него, что ли. За то, что мучает ее. Вернее не злюсь, а скорее…       — Я поняла, сыночка. Только запомни одно, как бы Катя тебя не любила, она мать, и ей не объяснишь, что можно любить кого-то сильнее, чем ее сокровище, ее ребеночка. Так что не вздумай ей сказать то, что мне сейчас говорил.       — Спасибо, мама.       — Да не за что. Старая я стала, сына, мудрая. Но, если честно, то даже вместе со всей своей мудростью, мне сложно понять эту твою любовь. Если это не из-за ребенка… то я не понимаю. У тебя было столько красивых девчонок.       — Но ни одна из них не была моей Катей, мама.       — Что я могу сказать? Видно любовь и правда зла, по…       — Мам, Катя идет, пока!

Кабинет президента, утро следующего дня…

      — Нет, Катюня, в каморке не самый благоприятный микроклимат. Ну, посмотри, какой длинный у меня стол, мы вполне здесь поместимся вдвоем.       — Андрюша, это не правильно, человек, входя к президенту, должен видеть перед собой именно президента. Людям же будет неудобно сказать, что ты им нужен тет-а-тет. Так же, как и некоторые сделки, которые заключаются только глаза в глаза, без посторонних. И вообще… мне очень трудно сосредоточиться на работе, когда ты на расстоянии вытянутой руки.       — Мне тоже, — улыбнулся Андрей, — и что же нам делать?       — Да, ничего особенного, просто два раза в день нужно убирать каморку влажной тряпкой, да иногда выглядывать на свет божий. Вот и все.       — Сейчас же отдам распоряжение об уборке твоего чулана.       — Сейчас не получится, народ начнет подтягиваться только минут через пятнадцать. А сейчас давай-ка обмозгуем перестановки. Кого-то нужно посадить в приемную, правильно?       — Ну, конечно. А еще нам, как воздух необходим финансовый директор, раз уж Кольку твоего уговорить не удалось. Ты знаешь, что он заявил Кире?       — Что?       — Что он ее уничтожит.       — Когда, за что? — встревожилась Катя. По настоящему встревожилась. Кого, кого, а Кольку она знала как свои пять пальцев. Да, он нытик и все такое, но в финансовых операциях равных ему просто нет. Такое придумать может, что пойдет Кира Юрьевна с протянутой рукой, да на паперть.       — За ее выказывания о тебе, вчера на пятиминутке.       — Ой, да какое мне дело до ее высказываний, меня это не волнует. А вот если Колька пустит ее по-миру, то я буду чувствовать свою вину. А я не люблю это состояние, когда чувствуешь свою вину.       — Мне тоже не хотелось бы на паперть Кирюшу отправить, но из «Зималетто» она уйти должна, не место ей в нашей семейной компании. Как только погашу кредит, сразу попытаюсь купить акции Кирюши.       — Хорошо, когда погасим кредит, тогда и поговорим.       — Погасим?       — Ну, конечно. Ты же не один, я с тобой. Значит и кредит это наш.       — И чем ты сможешь мне помочь? Не знал, что моя невеста подпольная миллионерша.       — У твоей невесты, — потупя взор, сказала Катюша, — есть мозги и знания, а это чуть больше, чем миллионы.       — Ах ты, моя скромница. И что твои мозги придумали на этот раз.       — Мы поиграем на бирже. И быстренько вернем наш кредит.       — А не опасно?       — Конечно опасно. Только… Кто не рискует, тот не пьет шампанского!       Ах, если бы Катенька могла только предположить, что в абсолютно пустом офисе у самой двери президентского кабинета притаилась бывшая невеста ее жениха и что именно этот разговор Кати с Андреем, приведет Киру к потере акций «Зималетто», возможно, она не рассказывала бы Жданову о своих планах, а возможно, рассказывала бы еще активнее. Этого нам знать не дано. Но то, что все решилось минуя даже желание мести Зорькина — это точно.