Me, ugly pretty

«Он не знал всей правды, но она отложилась в его голове тихим омутом». Минутная стрелка уже давно преодолела барьер трех часов дня — время, к которому я уже должен был находиться в больнице. Вот черт. Эти гребанные машины даже не собираются двигаться с места. Я простоял в пробке около двух часов, градом обливаясь потом и злостью, и наконец десятки легковушек, как застоявшийся засор в сифоне, дали ходу. Я облегченно вздохнул и провел рукой по лицу. Механично взял сигарету синего Winstonʼа и засунул фильтром вперед между зубами, даже не задумываясь о том, что за несколько этих часов выкурил всю пачку. Мда, вот, что творит ожидание с человеком. Мой красный Cadillac подъехал к изгороди, за которой находилась невыразимых размеров стена по всему периметру учреждения. Господи, почему это так жутко выглядит. Я уже крупно опаздывал, а расстраивать сестру в первый же день ее процедуры как-то не очень хотелось. Мигом вылетев из машины, я направился прямо к входу, параллельно доставая припрятанный пропуск. Это еще что за хрень? Пропуск противно пищал и ярко светился красным, иллюстрируя моему взору бесящее «карта заблокирована». После нескольких упорных попыток и криков на бесполезный пластик, я все-таки вошел в здание и отрешенно дал назад. Я только что прямо на глазах персонала ругался на карточку — мне стоит всерьез задуматься над перспективой стать пациентом здесь, черт. «Психиатрическая больница №7 » Я, побродив по длинным белым коридорам минут 15, в конечном итоге натыкаюсь на нужную палату и напористо стучу в дверь психотерапевта… Штульсхманна? Ну и фамилия. Открываю дверь после громкого «входите». — Луи! На меня смотрит девушка с волосами, собранными в неаккуратный конский хвост, и в белой одежде. Она полулежа махала мне с высокопоставленной кушетки. — Мендс, прости, пробки, — виновато оправдывался я, поправляя вскорченные волосы рукой. Девушка отмахнулась и жестом указала на близстоящий стул. Пару минут просидев так, я заметил вошедшего врача: мужчина лет сорока, с очень уж толстыми стеклами в оправе. Он, немедля, достал одну колбу из своего комода и начал что-то бурчать, ежесекундно поправляя свои очки. Выглядело это нелепо, ну или я был слишком на нервах. Наконец мужчина повернулся в мою сторону и спросил: — Как я понимаю, вы брат Менди? Пожалуйста, подойдите сюда. Я последовал просьбе и мигом встал с неудобного стула. — Так как это первая наша терапия, Менди понадобится не столь большая доза валиума. Тут врач остановил свой монотонный поток слов и внимательно посмотрел мне в глаза: — Вы хотя бы имеете представление, что такое межличностная терапия? Трудно было ответить на вопрос. Я, конечно, ознакомился с этим видом психотерапии, но делал я это во время пробки, так что особого эффекта представления этого у меня не было. Врач видел мое замешательство и не стал меня мучить. — Луис, психотерапия, а особенно межличностная, требует большой концентрации не только со стороны пациента, — от последних слов я поморщился — до сих пор в голове не укладывается, что моя сестра больна, — но и со стороны члена семьи. Так что если мы все хотим скорейшего выздоровления Менди, то нам стоит очень постараться. Я посмотрел на сестру. Господи, когда она так похудела? Хрупкие кости буквально обтягивал тонкий слой кожи болезненно белого цвета. Впалые глаза из-за сильной худобы теперь казались еще более впалыми, будто их туда впихнули сильным нажатием. А взгляд, такой беспомощный и чуткий, дергающийся от каждого шороха, был направлен вниз, хотя голова подавляемо тянулась вверх в жажде слушать голоса. Я жил в общаге при универе всего пару недель и был слишком поражен сейчас такими явными изменениями в моей маленькой Мендс. У меня руки дрожат. — Что ж, начнем. С этими словами грустное лицо моей сестры озарилось легкой, но искренней улыбкой.  — Луи, со мной что-то не так. На фоне ее сильно дрожащего голоса был отчетливо слышен звук чего-то острого. — Менди, дорогая, что там происходит? Ты где? Она позвонила мне, когда как и обычно находилась одна дома, смотрела по третьему кругу «Милых обманщиц» и хрустела кукурузными хлопьями. Такой режим дня у нее продолжался уже 3 месяца, как раз после проявления ее депрессии. — Я… я не знаю… мне плохо, у меня. кружится голова и хочется лечь в кровать. Но я ничего не вижу! Мое зрение, оно пропало. Лу, я думаю, это из-за таблеток, с ними что-то не так… — Менди, жди меня дома, я скоро приеду. — Менди, как ты? — доктор взял стул и наклонился вперед, казалось, чтобы лучше разглядеть эмоции девушки. Я сидел рядом и мог с легкостью слышать прерывистое дыхание сестры. — Нормально. Она врала. Я знаю этот тон. Он слишком наигранно сладок, слишком подстроен нарушать правильное восприятие слов. Менди очень часто пользуется своей способностью хорошо врать. Я искренне надеюсь, что врач не так глуп. Он сщурил свои маленькие глазки и, до этого момента не проявляя ни единой эмоции, улыбнулся и расслабил лицо. — Послушай, за период наших встреч я должен стать для тебя другом или хотя бы человеком, врать которому ты не будешь. Наше общение должно основываться на доверие и честности. Моя задача не сочувствовать и поддакивать тебе. Я должен помочь тебе адекватно воспринимать мир и в первую очередь себя. Менди не дрогнула. Она оставалась в такой же позе с прямой спиной и сложенными руками на коленках. Я самопроизвольно протянул руку к сестренке и положил ее на плечо. Девушка перевела взгляд сначала на мою руку, затем на меня. Ее глаза говорили «все в порядке», но за толстыми стенами лжи они кричали, как и душа моей больной девочки. Я помню этот ее взгляд, когда отец окончательно захлопнул дверь и больше не появлялся на пороге нашего дома. — Луис, физический контакт запрещен во время терапии. Попрошу убрать вашу руку с плеча пациента. О чем он, блять, говорит? Слово пациент все еще режет мой слух. Но я послушно убрал руку и сказал всего пару предложений: — Я больше не могу успокоить свою сестру должным образом, поэтому мы и обратились к вам, так что, пожалуйста, делайте свою работу, не накаляйте напряжение, которого в нашей семье сполна. Доктор все еще смотрел на меня своим процеживающим взглядом, но не шевелил губами. Я не мог понять ни единой эмоции этого чудика, он не поддавался никакому психоанализу, который я всегда использовал во время знакомства с новыми девушками. — Менди, расскажи мне о своей семье. Слишком болезненный вопрос. Но ведь и для этого мы здесь, чтобы испытать очередную порцию боли, так? — Ее нет, она разрушена, как и моя любимая статуэтка, которую папа при уходе сбил рукой… — Нет-нет, — Штульсхманн прервал ее и его неумолимый взгляд психиатра-злодея сменился на более доброжелательный, — я хотел, чтобы ты рассказала мне о семье, какой она была до разрушения. Девушка вздохнула. — Это было чудесно. Мы очень часто выбирались на выходные в поход или колесили по городу, слушая The Beatles и The Smiths. — выражение ее лица сменилось на мечтательное, а глаза сузились, будто пытались разглядеть эти воспоминания на потолке, который она буравила вглядом уже полчаса, — Я очень хочу вернуться в это время.

***

Процесс продлился еще немного и сопровождался постоянными вопросами доктора. Старался ли он помочь или только вскрывал зажившие раны сердечка моей Менди, мне было не понятно. В любом случае, Штульсхманн был мне не приятен. И надо признать, что за час терапии у меня знатно затекла спина. Мы вышли из палаты и направились прямиком вниз, на первый этаж. Но чтобы пройти туда, нужно преодолеть длинные обезображенные временем и пациентами коридоры. Я взял сестру за руку, мы часто в детстве так успокаивали друг друга. Коридоры уже были кое-где заполнены санитарами и пациентами. За одним я начал наблюдать: высокий парень лет двадцати, хрупкого телосложения, держал такими же хрупкими и тонкими пальцами какой-то кусок бумаги. Как мне показалось, у него не было никаких признаков душевной боли. Но все мои предположения стерлись туго перевязанными бинтами руками в районе вен. Парень заметил мой пристальный взгляд и нахмурился. В глазах его читался ужас и непонимание происходящего. Может он и правда не понимал, почему и за что он здесь. Может и я не понимаю, зачем так пристально смотрю на больных, когда их уже так достали эти смирительные взгляды. На них правда больно было смотреть. У каждого лицо пусть и пыталось выражать первичные эмоции, но глаза выдавали их, обнажая все закоулки потрепанной души. — Луи, перестань смотреть на них, — Менди дернула меня за руку. — Я не могу, это неправильно, что они тут, — я чувствовал всем нутром, что их всех сюда упекли не по собственной воле. Мистер Штульсхманн, что шел первым, вдруг обернулся и нагнулся ко мне: — Философия любого учреждения для больных проста: не принимай чужие страдания близко к сердцу. Не то соседняя койка рядом с ним, — тут он указал на покачивающегося парня, который что-то шептал себе под нос и компульсивно повторял одно и тоже действие, — тебе обеспечена. — То есть, я должен быть равнодушен ко всему происходящему здесь? — с опаской спросил я. — Именно. Мы проходили мимо все большего и большего количество «потерпевших» от собственного Я, пока резко не остановились около палаты номер сорок семь. Скрип двери немного развеял мои спутанные мысли, но это не остановило распространение идеи, что мне хочется тут осмотреться. Серьезно, не каждому доводилось бывать в психиатрической больнице. Особенно уединенно, отдельно рассматривая каждый закоулок… — Луи! Эй, ты чего? Менди. Черт, я тут из-за своей сестры. Что за тупые мысли посещают мою голову? — Простите, могу я отойти? Штульсхманн, секундой ранее совещаясь о чем-то с врачом напротив, принужденно обернулся и выгнул бровь. — В уборную. Мне надо в уборную, — лихорадочно пояснил я. — Прямо и налево. Не привлекайте внимание, — Штульсхманн выглядел взволнованным, или нет, хрен разберешь его эмоции. Прошептав сестренке, что через пару минут вернусь, я отпустил ее руку и поцеловал в холодную щеку, от чего она наигранно поежилась, как это делают дети, когда их целуют незнакомые люди. У меня есть пару минут, чтобы быстро осмотреться и привести мысли в порядок. Серо-белый монохром цветов зудел в глазах, из-за чего у меня отяжелели веки. Меня не покидали мысли, что «потерпевшие» спокойно ходили по коридорам, передвигаясь, как зомби во время сна. Разве в больницах так можно? Я старался следовать совету Штульсхманна, вопреки своему любопытству, и не смотрел на пациентов. Завернул за угол. Указатель туалета зиял надо мной, а слева, сквозь те же серо-белые решетки, светили первые апрельские лучи солнца. Я услышал тихое шуршание и обернулся. На полу, прислонившись к оголенным батареям, сидел парень и выпускал круги дыма куда-то вдаль коридоров, будто стараясь все поглотить в застилающий туман. Он был одет в белое, хотя ярко каштановые кудри сильно контрастировали с одноцветием. Лица его я особо не видел, поэтому пришлось довольствоваться лишь профилем. Довольно интересным профилем, я бы сказал. — А я думал, что больным нельзя курить, — сказал первое попавшееся в голову я. — А я думал, что хотя бы здесь не устраивают день открытых дверей. Голос его был низким и хриплым, даже слишком для такого молодого парня. Он повернулся и, клянусь, прожег меня своими яркими черно-зелеными глазами. Это была наша первая встреча.