Me, ugly pretty

Lorde - World Alone

***

Я уже неделю живу в квартире сестры. Мама попросила внимательно следить за ее состоянием, чтобы оно не становилось хуже. Она порой такой бред несет. Состояние не может меняться внешними факторами, если происходящее в жизни никак не трогает человека. Мозг есть мозг. Некоторые заболевания не поддаются лечению. Это уже как личный статус-кво, неизменный, закостеневший у своих корней в недры человеческой души. Терапия ей не помогает. Абсолютно. Да и разве должна. Мама тчетно твердит мне в телефонную трубку, как мантру, что ей станет лучше. Я же просто поддерживаю идею неизменности неизбежного. Бесполезно это все, черт возьми. Я вновь прохожусь по знакомым белым коридорам, собирая кроссовками горечь и тягу атмосферы. С доктором мы порешили: смысла от моего присутствия во время терапии ноль, поэтому я просто отвозил и забирал Менди. Тот кудрявый парень не выходил у меня из головы. Все мои попытки завести с ним элементарный разговор были посланы на крах. Он тогда молча ушел, не обращая внимания на мои оклики. — Несите его в палату строгого надзора! И дозу седативного побольше, разбуянился больно в последнее время, — крик врача слышен был аж с первого этажа. Я мигом оказался на месте, откуда доносились эти громкие металлические голоса вперемежку с женскими «охами» и «ахами». Зрелище не из лучших: врачи на носилках везли туловище с окровавленными запястьями. Настолько окровавленными, что я еще не понимал, как грудь его вздымалась. Я все это время стоял в ступоре до того момента, пока санитарка не выпроводила меня из коридора со словами 《Тебе лучше уйти, не порть хотя бы себе психику》. Я ошорашено дал ходу назад, стараясь не подчиняться зародившемуся страху, причину которого я не понимал. Дошел до первого этажа к регестрационному столу, где возилась дежурная медсестра, возраст которой определенно не превышал двадцати пяти лет. Удивительно даже. — Молодой человек, вы к кому? — на автомате спросила она, даже не поднимая головы. — Скорее откуда. Я сестру жду, двадцать пятая палата, — не знаю, зачем назвал номер палаты, все равно это ей ничего не дало. Однако девушка подняла голову от многочисленных медецинских карт, которые она упорно пыталась сложить по алфавиту, и немного улыбнулась: — Томплинсон, да? Я Элеанор, — шатенка протянула руку в знак приветствия. — Луи, — представился я и пожал худую ручку девушки, а она ничего, даже симпатичная. Заметив некое сметение на моем лице, Элеанор затораторила: — То, что ты так ухаживаешь за сестрой, действительно вызывает уважение. О тебе часто поговаривают здесь, — на этих словах осведомленности обо мне она отвела взгляд. Я лишь пожал плечами, не успев ничего ответить, так как тишину разорвал звон телефонной трубки. Лицо девушки исказилось в напряженной гримасе, и, повесив трубку с громким звоном на место, она взглянула на меня и добавила: — Ни недели без подарков. — О чем ты? — не понимаю, о каких подарках может идти речь. Прошло время, пока она заговорила, видимо, переосмысливая происходящее. — Есть у нас один пациент, Гарри Стайлс, — неохотно начала она, — неуправляем, уже не раз ощутил на своей шкуре все прелести электросудорожной терапии. Не понимаю, такой молодой, и такой сломленный … Тут я вспомнил сегодняшний инцидент в коридоре и волна интереса охватила мной. А так как Элеанор отошла от своего поста под предлогом «дел неотложной важности», под которым скорее всего имелся физиологический фактор, я решил воспользоваться случаем и незаметно пробрался за кафедру. Мне было нужно узнать, что это за парень и что сподвигло его свести счеты с жизнью. А хотя это был просто неподдельный интерес, вызванный на почве скуки. Я перебирал увесистые папки снова и снова, приводя аккуратно сложенный тандем кип в разгром, будто после крестовых походов слонов. Но нужное сочетание имени и фамилии я так и не встретил. Отчаянно искал по второму кругу все медкарты, и наконец мой взор пал на нижний ящик с надписью «совершенно секретно». Никто не устоит перед таким угрожающим предупреждением, даже голубоглазый парень с чистой душой. Ящик оказывается пыльным и местами покоцанным, а содержимое не блещет количеством. Там находилась всего одна папка. И стопка фотографий с полароида. На секунду задержав взгляд на фотографиях, я услышал приближающийся звонкий голосок Элеанор. Резонно схватив папку и положив ее в рюкзак, побежал в сторону лифта напротив.

***

— Знаешь, Луи, я совсем не понимаю, какого черта он просит меня вести дневник, — Менди звонко восклицала и размахивала руками, так, что чуть не попала в лобовое стекло машины, — и все эти его слова…《Прими свою роль пациента, а дальше я помогу достичь роли здорового》. Да что же это за… Ее громкий голос, поднимающий мертвого из могилы, казалось, заглушал шум двигателей машины, и меня это почему-то рассмешило. — Что в этом смешного? — она нахмурилась, и это еще больше вызвало во мне смешок. Смех был какой-то рваный, нервный и даже жалкий. — Ты так серьезно об этом говоришь, будто сама начинаешь верить в слова этого идиота, — я вытер тыльной стороной ладони подступившие слезы накрывшего меня внезапного смеха. — Вовсе нет, и вообще, сегодняшняя терапия была какая-то странная, будто он куда-то торопился, все время выглядывал в коридор. Меня почему-то осенило и слова сами слетели с языка. — Ты знаешь Гарри Стайлса? Менди удивленно на меня уставилась, будто я сказал какую-то глупость. — Он учился со мной в школе, затем, вроде, его семья переехала. я точно не знаю, Луи. — Ты уверенна, что мы говорим об одном и том же человеке? — мало верилось, что тот Гарри Стайлс вообще хоть раз выходил за железные ворота бронированного здания. Хотя я его не знаю, о чем я. — Он кудрявый и постоянно что-то шептал себе под нос, будто успокаивал себя. Кудрявый. Это он. — А еще, я его никогда не видела с кем-то. Все складывалось, как карточный домик, а под ложечкой заныло от недостатка информации. — Что еще ты знаешь? — наверное, в этот момент я выглядел очень странно, но сестра только равнодушно пожала плечами. — Ничего. О нем мало, что можно было услышать. Хотя ходили и слухи… — Какие слухи? Черт, я очень странно себя веду. — Лу, я устала, веди быстрее, хочу успеть к началу сериала. Милые Обманщицы. Как же. Я дал газу и сосредоточился на дороге. Пока Менди хлопотала над блинчиками (кто сказал, что их нужно есть только утром? Что это за клише?) и поглядывала в сторону телевизора, я решил подняться в свою комнату и остаться наедине с папкой. Мне просто правда надо отвлечься от серых будней и развлечь себя хотя бы чтением того, что нельзя читать . Это даже забавляет. Я открыл огромную папку и удивился увиденному. Да здесь же только одна страница. Какого хрена? Все остальные были вырваны, при чем с большой силой, словно они содержали что-то большее слов нельзя читать . Что-то, что действительно заставляет Элеанор поджать губы, а Менди лишь перевести тему и замолчать. ФИО пациента: Гарри Эдвард Стайлс Возраст: 18 лет. Симптоматика болезни: *неотредактированно* смешанные фазы. Особая неусидчивость или двигательная заторможенность. Ускоренное течение мыслей или медлительное мышление. Сопровождается резким гипоманиакальными аффективными состояниями на уровне истерии, панических атак и полной неуправляемости. Наблюдается нарушение восприятия, возможная дереализация. Признаки суицидальных наклонностей. Опасен для общества. Диагноз: не установлен. Что я только что прочитал? Нет, я, конечно, ожидал, что в психушке находятся психически больные люди, но…, но тогда почему эти слова заставили дрожь пробежать по моим коленкам и оставить за собой след холодка? Я снова перечитываю вырванные фразы, и еще раз, пока не смогу извлечь из них всю суть. Черт, я ничего не понимаю, все эти медицинские термины пусто крутятся на языке, не оставляю никакого послевкусия. Я перевернул страницу в призрачной надежде, что там будет дополнение к истории болезни. Ничего. Белый лист, внизу мелко датированная печать. Я сщурился настолько, насколько все китайцы мира смогли, — 17 сентября. Год не указан, что довольно странно. Значит, я и понятия не имею, сколько месяцев (а может и лет) там находится этот парень. Поток мыслей развила ощутимая вибрация телефона. Просто не люблю я громкие оповестительные мелодии, это, по мне, так бред, принимайте как хотите. На экране высветилось имя самого частозвонившего абонента. — Томлинсон, твою ж мать, где тебя черти носят? Рассерженность голоса на той линии передалась микроволнами через мое тело. — Ли, ты же знаешь, что я вожу Менди к психотерапевту, я должен быть… — Ты обещал, что придешь ко мне и мы вместе пойдем на вечеринку к Зейну, ты же знаешь, как для меня это важно, — Лиам звучал обиженно, и я уже представил его надутую оттопыренную губу. Черт. Я ведь и правда обещал зайти к нему, а сам сижу с этой гребанной папкой. Соберись с мыслями, Томлинсон. — Да, эм, я помню об этом, Ли, я буду с минуты на минуту, обещаю. — Тебе лучше быть, засранец. Лиам, когда злится, словно надевает кожу другого человека, до того он неузнаваем.

***

Я открываю дверь комнаты и выплескиваю все обдуманные пешей дорогой извинения на своего друга, выглядело это до жути нелепо, но такое всегда срабатывало со 《злым Лиамом》. Он молча стоит около прямоугольного настенного зеркала и прикладывает к своему телу два разных костюма: один эбонитового цвета с золотистыми запанками, другой — карминовый, бархат которого блестит и переливается. — Иисусе, Лиам, ты на вечеринку идешь, а не на прием королевы. Шатен лишь улыбается отражению в зеркале, мечась между выбором. — Я хочу выделиться из толпы, хочу, что бы он меня заметил, — с последними словами он обрушил свой взгляд на меня. О нет. Я знаю, что скрывается за этими щеначьями глазками, со мной это не прокатит. — Даже не думай просить меня о помощи. Лицо парня светилось, оно уже не выражало никакой злости, что была так слышна по телефонной линии. — Луи Томлинсон, я бросаю тебе вызов. Я закатил глаза и прошел в угол комнаты, уставившись в зеркало. — Этот, — мой палец указал на эбонитовый костюм, — черный тебе к лицу, и выглядит менее претенциозно и вызывающе. — Ему понравится? Лиам опять посмотрел на меня, во взгляде читалась надежда и искра чего-то непонятного. Ожидания, может. — Думаю, ему будет немного все равно на то, во что ты одет, главное, что б это было легко снять, — я усмехнулся, Лиам закатил глаза. — Мы просто друзья. Звучит как оправдание. Ах да, это и есть оправдание. — Просто друзья, которые уже слишком давно пожирают друг друга взглядом. — Отъебись.

***

Вечеринка как вечеринка. Молодежь носится по периметру дворика за домом, прыгают в бассейн, воды в котором хватило бы на всю Западную Африку, девушки брезгливо морщатся от брызг, но в конце сдаются и следуют примеру парней. В воздухе витает смачный запах дыма, алкоголя и травки. В стиле Зейна Малика, впрочем. Я стою около входа в дом, скуриваю последнюю сигарету в пачке, и стараюсь ни о чем не думать. Правда стараюсь. Сегодня пятница, а это значит, что завтра я могу огородить себя от поездки в больницу — у Менди терапия только по будням. Настроения нет совсем появляться в этом месте. Блять. Папка. Ее нужно положить на место. А что если ее пропажу уже обнаружили? Что если сейчас врачи носятся по зданию, будят своим топотом пациентов, заглядывая в палаты и проверяя шкафчики на наличие того, что нельзя читать? У меня что-то внутри противно заныло и я потушил остаток сигареты о витиеватую периллу. И зачем я вообще взял эту чертову папку, если только еще больше вопрос без ответа появилось. Я перефирийным зрением заметил знакомые приближающиеся фигуры. — Лиам, скажи, что я идиот. — Ты идиот, — сбоку от мебя послышался сдавленный смешок Зейна. Его вечеринка в самом разгаре, а он как всегда уединенно проводит время с Пейном. В этом весь Зейн. — Спасибо. Лицо Лиама округлилось, видимо, только сейчас понявшего суть сказанного, и он настороженно подвинулся ко мне ближе, положив руку на плечо: — Эй, ты в порядке? Выглядишь немного напряженно. Зейн тоже не без интереса оглядывал меня, выпуская кольца дыма и медленно, медленно моргая. Он под кайфом, без сомнений. — Все окей, просто не выспался, — я старался вложить в свои слова как можно больше можно больше мягкости, чтобы Лиам поверил мне. Тот лишь недоверительно прищурился и, похлопав по плечу, кивнул в сторону Зейна. — Будь завтра на связи, не хочу еще раз ощутить на себе всю мощь названия фильма 《Достучаться до небес》. Я лишь довольно фыркнул просьбе Лиама, и немедленно решил, что мне и правда нужен сон. Дома меня ждала уснувшая перед телевизором сестра и недоеденные блинчики. Укрываю ее пледом и выключаю телек. В голове полный бардак, а настроения убираться там нет, так что я падаю на кровать и моментально погружаюсь в сон. Пробуждение не заставило себя ждать, — на самом деле я редко вставал раньше десяти утра и такой ранний подъем был для меня шоком — разбудил меня громкий звук чего-то трескающегося. Мысли в момент собрались в одной координате, и я мигом оказался этажом ниже, где застал свою сестру по середине комнаты. Осколки стекла, которые раньше служили тарелкой, расползлись по всему ковру. Менди просто застыла, глаза стеклянные, на пальцах едва выступившая кровь. Я сократил расстояние и накрыл сестренку своими объятьями, в которых она задыхалась, рвано глотая воздух и немного всхлипывая, вцепившись ослабленными руками в мою футболку. — Милая, что случилось? — я успокаивающе поглаживал ее по голове и прятал локон за ушко — это помогает. Всегда помогало. — Я просто…я хотела приготовить завтрак, но у меня ничего не получилось, тесто сгорело…, а затем я потянулась за тарелкой, чтобы сложить все это недоразумение, и тарелка… Тут она всхлипнула и еще сильнее сцепила руки на мне, будто боялась, что я уйду. Но как я мог. — Это последняя вещь, которая напоминала мне о папе. Слова ее звучали медленно, гласные казались особенно длинными, а согласные — ниточками, соединяющие долгие болезненные звуки. Я взял ее лицо в руки и, поцеловав в лоб, как можно нежнее и тверже (невероятное сочетание, Луи, браво) сказал: — Менди, прекрати вспоминать прошлое. Прекрати вообще вспоминать то, что делает из тебя Пьеро, — тут я почувствовал сквозь футболку легкую улыбку сестры, она очень любила русскую литературу и это была ее любимая книга, — просто живи настоящим, ладно? Знаю, мои слова были как капля в океан, в такой океан, воды которого поработили все виданные и невиданные суши, но я честно старался, чтобы она перестала плакать. Я ненавижу, когда кто-то плачет. — Я постараюсь. Знаешь, иногда я даже думаю, что ты был бы неплохим психологом. Она вскидывает голову наверх и глядит на меня своими синими аметистывыми глазами. — Но затем я просто вспоминаю, что ты мой брат, тот нелепый ребенок, который сам себе и постирать не может. Мы смеемся и это окончательно стирает грусть с лица Менди.

***

Машина припаркованна за оградой, а мои ноги несутся вперед к входу. Осторожно открываю дверь, — сегодня проблем с пропуском не было, — и на цыпочках впархиваю на фойе первого этажа. Моей невезучей заднице на этот раз фортануло, и за столом секретаря никого не было. Да и в радиусе тридцати метров не наблюдалось ни души. В миг очухиваюсь за кафедрой, тресущимися руками вытаскиваю папку, на которую я вчера умудрился немного пролить чай, нагибаюсь вниз перед ящиком 《совершенно секретно》 и резко дергаю его. То есть пытаюсь, ящик бесповортно закрыт. С моих губ срывается мат, и мне ничего не остается, кроме как вложить медкарту между десятками других корешком внутрь, чтобы вероятность скорейшего нахождения пала к нулю. Громкий стук каблучков разрезает тишину на пополам, и мое сердце угрожающе колотится, вскидывая адреналин в голову. Я как можно тише встаю и оказываюсь прямо перед кафедрой, прямо перед Элеанор, которая сегодня выглядит еще лучше, чем вчера. Роскошные каштановые волосы раскинуты по ореалу плеч, едва превышая уровень грудной клетки, на лице нет лишнего макияжа, но оно все равно светится и готово покорять мужские сердца. Черт, она правда красивая. Жаль, что для меня это лишь слово, и не более. — Луи, что ты тут… — Что ты делаешь сегодня вечером? — блять, молодец, дебил, что еще лучше ты мог придумать, кроме как того, что ты совсем не хочешь. Так держать, нахуй. Глаза Эль заискрились после пристального просмотра меня с ног до головы, а подбородок вскинулся наверх, позволяя видеть ее выпирающие ключицы. Наверное, она слишком худая. — У меня смена в 7, после я свободна, у тебя есть, что предложить? Что ж, сам влез в это болото, сам из него и выбирайся, Томплинсон. Отступать уже некуда, да и выгляжу я и так нелепо. — Полагаю, в Palms Gorjeas подают отличное вино и неплохие стейки. — Луис, ты приглашаешь меня на свидание? — шатенка улыбается. Зубы противно скрипят, и я стараюсь сам выдавить улыбку. Выходит ассиметрично. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить, завтра после семи, — я выбрал вариант не отвечать на ее вопрос, пусть не будет зря обольщаться. Элеанор кивает и встает на свое место. Я, видимо, уже начал ориентироваться в этих нескончаемых коридорах, которые навещаю каждый день, и теперь некоторые пациенты даже улыбаются и кивают мне в след. Иногда я вижу маленькую девочку лет двенадцати. Она всегда сидит на подоконнике, заплетает себе волосы волосами (в психлечебницах запрещены резинки, ремни, даже нитки, сами понимаете, почему). Белокурая девочка постоянно с кем-то разговаривала, однако в радиусе десяти метров рядом с ней никого не было. Сначала меня это смущало, но позже я набрался смелости и спросил, с кем она беседует. Она спокойно ответила, что с ней просто никто не хочет разговаривать, тогда то я и пообещал, что буду каждый день здороваться с ней и спрашивать, как у нее дела. Она улыбнулась чистой детской улыбкой и взяла мои руки, заставляя краснеть. И что-то заставило щелкнуть тогда в моем сердце, что-то разнобокое, но мне до сих пор непонятное. По пустому коридору раздавался тихий тембр мужского голоса. Он звучал мелодично, вызывая легкий тремор конечностей. Этот голос будто что-то напевал, возможно, какая-то песня играла в его голове, но он полностью не знал слова и проигрывал, как заезженная пластинка, лишь одну часть. Мысли мои все куда-то разбежались, оставляя там такое поэтичное ничего. Дверь открыта, а значит, мне ничего не мешает туда заглянуть. Или никто. Потому что прямо по середине палаты сидит тот кудрявый парень, скрестив свои ноги, а длинные пальцы шустро перебирают страницы книги. Он сразу же замолкает и комнату поглащает тишина. — Ты всегда появляешься неожиданно? — голос его пронзнает, делит неделимое, заставляет почувствовать то, что нынее ты не чувствал, одним словом — выводит из колеи. — Это моя фишка, я Луи. Протягиваю ему руку в надежде ответа. Но, боже, он просто смотрит на мою протянутую руку, затем на меня, а я тем временем думаю, насколько мои щеки красные от смущения. Багровые, должно быть. — Тебе нельзя здесь находиться, это опасно. Усмехаюсь его игнорированию. — Я тебя не боюсь, кудряшка. Он изгибает бровь и скрещивает руки, и я даже не хочу сейчас думать о том, что они все еще перевязаны в нужных местах. — Я о санитарах. Они раз в час делают обход палат. Советую проваливать. Блять, это наш второй недодиалог и он опять срывается из-за этого засранца. Это начинает бесить. Я разворачиваюсь и собираюсь уже уходить, как кудрявый произносит, только тише: — В 8 вечера около палаты, не опаздывай, я этого ненавижу. Оборачиваюсь на сто восемьдесят и замираю. Он ассиметрично улыбается, опустив глаза.