Изувеченные

Я, вообще то, не люблю такого рода сообщения в главах оставлять, но.. Читатели, вы это, есть вообще? Я тут пишу-пишу, а такое ощущение, что как об стенку горох - всем насрать. Оставляйте мнение свое, что ли, тут же ни ограничений на коментарии, ничего такого. Ну, в общем, ясно все. Приятно прочтения. _____________________ Он шел домой, медленно, так чисто по-детски, какой-то тяжелой, наваливающейся походкой, ударяя каждый камешек на дороге. Солнце клонилось к горизонту: он снова задержался в школе, играл в игры со своими сверстниками, не следя за временем, и пошел домой очень поздно. В подобие дома. В его заброшенный, старый, наполненный дикой вонью дом, там, где по полу ползали тараканы, и гадкие черные черви стремились приблизиться к нему, объять его ноги своим тельцем и сожрать его. В его доме уже довольно давно никто не жил. Пару недель назад, когда малыш был в школе, грабители залезли в дом его семьи, и, как назло, нарвались на почти все семейство в сборе. У этих злых дядей было оружие, Хидан знал, ведь как иначе он мог обнаружить свою маму, милую, теплую, домашнюю, привычно улыбающуюся, с застывшими, замершими глазами? Ее фартук, в синий цветочек, разорванный? А тело холодное? А его папа, привычно строгий, сидел в ванной с перерезанной глоткой. Тоже холодный, посиневший. Хидан не кричал. Он просто чуть оторопел, почувствовал явный, гадкий, удушливый металлический запах крови, расходящийся по всей квартире. Постоял немного в дверях, уже зная, что он там увидит. Ему было всего семь. Мальчик прошел внутрь, переступая через лежащий на полу мусор, разулся, ведь мама всегда ругалась, когда он заходил внутрь обутый, и все время, что он шел, его пальцы чуть пошкрябывали стену короткими ноготками. В комнате запах крови усилился, и он видел ее. Такую, какую он запомнил навсегда. Тогда мальчик поглаживал ее волосы и плакал. Тихо-тихо, чтобы ей не слышно было. Он не смог попросить у нее прощения. Но он молился. С того самого дня и всю свою оставшуюся жизнь, он молился. Сначала Иисусу, потом Будде, а потом, когда разочаровался в них, ушел в язычество. Там не было нелепых канонов, каких-то пафосных мероприятий, дешевого фанатизма. Все было очень красиво и чисто. Ему сразу понравилось. Ему нравилось делать себе больно. Все непрощенные грехи тяготили его, душили, а ему, все-то, хотелось быть свободным. Дойти до нирваны. И он ему помогал. Его Бог, он мог подарить ему все: от простого облечения до всепрощения. Но за прощение нужно платить, не правда ли? * * * У Ино было все. С самого детства. Маленькая, избалованная девочка богатеньких родителей, героиня всех фильмов. Куколки, детская косметика подарки по поводу и без — все это казалось таким тусклым, серым. Приелось. Она ненавидела эту глупую радость на лице родителей с самого детства. А еще она ненавидела детей. Таких же, как и она, избалованных, пафосных и до омерзения глупых. Ее раздражало в них все. Так началось с малолетства и продолжалось в течение всей жизни. Ей нечего было о себе рассказать. *** По утрам, иногда, воздух наполняет терпкий, плотный запах свежести, озон так и стремится попасть в наши легкие, окутать их своей мягкостью и заботой. И все спят, тихо посапывая в свои подушки, и даже в окошках самых ранних пташек еще не зажжен свет. Все медленно, размерено идет своим чередом, отсчитывая минутки до чего-то слишком глобального, чтобы об этом задумываться. И никому нет ни до кого дела, все, погруженные в свои сны, будь то сладкие грезы или жуткие кошмары, отрекаются от реальности, отдаваясь милому бреду. Но те, кому просто не спится, даже не решаясь включить свет, проводят ночи в темноте, в своих мыслях, не произнося ни слова, а только смотря куда-то сквозь стены, стараясь углядеть что-то важное. И дышат ровно-ровно, и моргают слишком редко. И не решаются заговорить со своими личными призраками. Вот так и они, тихо, без света, окисляли обесцененный воздух, смотря куда то в сторону, и не решаясь сказать и слова. Ино сидела на полу, обхватив ноги руками, и периодически крепко прижимала лоб к коленям, будто стараясь выбросить что-то из своей головы. Хидан же, не сводя с нее взгляда, сохранял на лице какую-то напряженность, и складка меду его бровей прочно заняла свое место, явно не собираясь покидать его. Они очень редко общались, предпочитая просто молчать. Это было жутко глупо и смешно, но как то негласно они об этом договорились. Ино было так странно осознавать, что человек напротив знает о ней все, а о нем практически ничего. В каждой их игре она могла лишь видеть в его глазах удовольствие, мерзкое, запретное. Страдания радовали его, доставляли невообразимую радость. И когда она вспарывала ему руки, они ничего о нем не знала. И даже когда он раздирал в клочья кожу на ее спине, она тоже ничего о нем не знала. Знала лишь, что заплачь она тогда, от боли, страха, все бы рухнуло. Рассыпалось как карточный домик. Он не терпел слабости. Подчинял ее себе, но всегда поражался, насколько она способна этому сопротивляться. Ино почти всегда равняла себя на него. Сравнивала, примеряла его жизнь на себя, как одежду, но чувствовала, что она ей велика, как провисает на ней рубашка ума и опыта, и чувствовала себя жутко некомфортно. Все эти мысли наполняли ее разум в ту минуту. Целая свора информации. Но за всем этим напускным пафосом она пыталась спрятать страх. Ино очень стыдилась его. — Прости меня. Тихо, шепотом, практически не слышно. Хидан улыбнулся. Все это время, что они сидели там, у нее в комнате, он пытался догадаться, о чем же она думает. И прогадал. Опустился вниз с кровати, сел рядом с ней и притянул к себе, в этот раз аккуратно, почти нежно. Уткнулся носом в макушку, все так же улыбаясь, прикрыл глаза. — Скажи, Ино, ты веришь в Бога? — Какого? — Любого. — Я атеист. Хидан не знал. Он выяснил о ней почти все, что она могла скрывать, но самых простых вещей он у нее не спрашивал. Атеист. Он знал множество людей, не верящих ни во что, и очень часто в них разочаровывался. Им не за что было зацепится, ухватится. Они верили только в себя и в сегодняшний день. А еще они верили в боль. Как ни пошло это могло бы прозвучать, боль — это самое реальное в этом мире. Самое важное. Все рождаются с болью, живут с болью, любят с болью и с ней же погибают. Физическая ощутима, наиболее реальна: ее существование не нужно никому доказывать. Реальна так же, как наша плоть. О наличии моральной боли можно было поспорить — сам же Хидан ставил ставку на ее отсутствие. И ему было всегда интересно, что на этот счет думают другие, по ту сторону реки. — А веришь ли ты в моральную боль? Она задержала дыхание. Их душевные беседы были редкостью, как северное сияние, они всегда имели какой-то завораживающий смысл, такой важный, что иногда у нее даже не укладывалось в голове, как она, шестнадцатилетняя девчушка, может говорит с ним о жизни. Точнее, как он может слушать ее. Их разделяли не только шесть лет разницы и пару ступеней общества, помимо этого была уйма жизненного опыта. Ино знала — не смотря на все его выходки, выражения и прочую напускную чепуху, у него была незаурядная мудрость. Она ощущала это кожей, когда он что-то говорил или что-то делал. Хидана, в отличие от нее, жизнь хоть чему-то научила. — Знаешь, наверное, да. Я не знаю на что еще можно списать это ощущение, когда задыхаешься просто так, знаешь? Когда так и хочется вцепиться себе в волосы и выдрать их с корнем, чтобы физическая, очень реальная боль, перекрыла напрочь эту вязкую ноющую мерзость внутри. Она уже смотрела ему в глаза. Глаза в глаза, стук сердца в такт. Они были похоже сильнее, чем ему казалось раньше. И столько недель их знакомства свелись к одному выводу. Она искала в нем утешение. Пыталась скрыться от самой себя за игрушками в ударь-порежь, прятала что-то более тонкое и неощутимое за мириадами физической боли и скопой шрамов по всему телу. Хидан не знал что, не мог даже предполагать, но что-то душило эту девочку с самого их знакомства, с того самого первого дня. И все потихоньку начало складываться во что-то наподобие вопроса-образа. И ее обожаемый «дешевый кайф», и игры, и такая дикая, прочная боязнь крови. — Что же с тобой случилось, а? — шепотом, почти неслышно. Она сделала вид, что не услышала, закрыв глаза. *** Ино очень любила такие дни, когда они вместе непринужденно гуляли, говорили или просто хорошо проводили время. С Хиданом наедине. Единственный оставшийся, по ее мнению. друг, часто пренебрегал лишь компанией девушки, ограничиваясь только короткими встречами и изувечением друг друга. Сегодня солнце светило для них обоих. Они закидали друг друга продуктами, когда Ино попыталась состряпать что-то на завтрак, разбили пару чашек и устроили в ее доме такой кавардак, что убирать, наверное, ей придется довольно долго. Весело смеялись, кидая друг в друга кусками замороженной рыбы и поливая головы кляром, после чего, в итоге, остались весьма необычном виде — волосы слиплись, представляя из себя теперь уже мучные сосульки, одежда промокла и насквозь пропахла рыбой. — Такое ощущение, что мне снова пятнадцать, — весело, задорно. Настроение у него было явно на максимуме. Взгляд на часы, и все веселье рассыпалось тусклым пеплом. — Черт возьми, у меня ровно тридцать две минуты, чтобы привести себя в порядок и испарится. И он ушел. Как и сказал, ровно через тридцать две минуты, извинившись и потрепав девушку по испачканным волосам. А Ино потом долго сидела над одной и той же страницей книги, пытаясь прочитать ее. Тщетно. Голова раскалывалась, и так и норовило задушить дикими картинками, то и дело возникающими среди перебоя мыслей. Она предпочла бы забыть, но ее призраки, с длинными руками-тенями так и тянулись к ней, скребли из самой жуткой части подсознания, так и пытаясь прорваться внутрь, сквозь ее броню. Ино так старательно их избегала, что превратила их в свою фобию. Кое-что так сильно осело в ее памяти, что не дает ей спокойно спать уже пятый год. Она была тогда еще совсем маленькая, глупенькая и необъятно веселая. Бегала с друзьями, играла и была самым счастливым ребенком. У нее никогда не было от Сакуры секретов, потому что было то, что они делили на двоих. Их общая тайна, негласная. Они никому об этом не говорили. Они встретили его на улице. Носились с котенком, наивные, пытаясь сбагрить его кому-то за сущие копейки. И им встретился он. Полный, высокий мужчина в костюме. С маленьким дипломатом в руках, на вид очень добрый. Но глаза... Ино тогда заметила эти жуткие, дьявольские глаза, которых таким ярким пятном выделялись на его лице, как будто либо оно было наклеено поверх его собственного, либо глаза вырваны из черепа другого человека. Он тогда сказал, что даст им денег, взамен на отпущение котенка. И они согласились. Взяли деньги и пошли с котенком дальше, в надежде его отдать. И опять наткнулись на дяденьку с очень страшными глазами. Тогда у него была к ним просьба. Небольшая, сущая мелочь. Всего-то, попросить одну девчушку из соседнего дома выйти к нему. Он пообещал дать настоящих американских долларов и кое-что показать. Сакура тогда, как заведенная, выпрашивала сначала показать то заветное, а потом идти и звонить в квартиру к девушке, надобной этому дяде. А Ино отмалчиваясь, чувствуя что-то отдаленно жуткое, мерзкое, исходящее от этого мужчины. Но не произнесла ни слова. И шла за Харуно и их новым знакомым, шла и даже спустилась в тот жуткий подпал, куда он привел. И чуть не закричала от ужаса и шока. Пять, может даже больше маленьких детей и взрослых девушек, связанные, изувеченные и изуродованные. Жуткие, изнасилованные, она понимала это даже в свои неполные двенадцать. Понимала, что их разорванная кожа на спине — настоящая, что запах крови, наполняющий смрадом воздух, реален, и синяки по их бедрам и плетки, развешанные по стенам этого жуткого, потрепанного подвала, которому наверное уже лет сорок, совсем не спроста. Ино тогда оторопела. Просто застыла на месте, понимая, что ей не хватит сил сделать даже шаг. И если бы не Сакура, та наверняка бы оказалась среди этих девчушек, молодых и таких жутких. Харуно рванула, что есть сил, толкая этого мерзкого ублюдка, и тянула за собой шокированную подругу, бежала долго, спотыкаясь и разбивая коленки до крови, пока не выбежала на огромную трассу. Она так крепко сжимала запястье Яманаки, что оставила на нем кучу синяков, и, наверное, сломала его. И Ино благодарна подруге по сей день. Стоп. Сердце Ино замерло. Черт возьми, похороны Сакуры! Она опаздывала. У нее было ровно — как там Хидан говорил? — сорок семь минут и не секундой больше до их начала. Она бегом побежала в душ, смывая с себя остатки кляра, моментом их высушила и уже через двадцать три минуты сидела в автобусе. Она пришла — нет, прибежала — на похороны даже незадолго до начала. И уже спустя пять минут расплакалась в голос, стараясь хоть как-то избежать дикой истерики. Этот день закончился плохо. Ино долго не могла уснуть.