Голос в его голове

      В течение полумесяца Ногицунэ не являлся Стайлзу. Но Стилински точно знал: это затишье перед бурей. Он усердно копался в старых книгах, которые взял у Дитона, пытаясь найти решение проблемы. Но нигде не упоминалось ни о чем, похожем на случай подростка. Стайлз уже неделю не ходил на занятия, прикрывшись тем, что болеет. Странно, что все в это так легко поверили. Никто не задавал вопросов, лишь иногда навещали и говорили домашнее задание.       Стилински просто сходил с ума от безысходности. Его голова постоянно разрывалась на части, а сам он просто не находил себе места. Неожиданно раздался стук в дверь. Стилински никого не ждал, но всё же открыл дверь. Может, Лидия принесла ему конспекты?       — Дерек? — Стилински в удивлении вскинул брови.       — Нет, архитектор Мендисабаль.*       — Ты что-то еще хотел сказать? — пропустив мимо ушей саркастичный комментарий, спросил подросток.       — Ты в порядке? — несколько обеспокоенным тоном проговорил оборотень.       — В полном.       — Мне так не кажется, — Хейл указал рукой на доску Стайлза, всю облепленную фотографиями Ногицунэ, и кучу толстых книг на столе. — Что это всё значит?       — Просто я пытаюсь сам справиться с Ногицунэ, если вам всем плевать.       — Ногицунэ не существует, как же ты не понимаешь. Тебе просто нужно к психологу, — Стайлз хотел уже было возразить, но не успел, Хейл прервал его. — И это не обсуждается, я уже записал тебя, прием через час.

***

      После долгих споров и уговоров Стайлз всё же пришёл на приём. Он действительно не понимал, почему Дерек так о нём беспокоился и зачем ему всё это было нужно. От похода к психологу Стилински ничего не терял. Более того, часть сознания подростка верила Хейлу и его словам. Единственная причина, по которой он не хотел идти — психологи лишь разворошат твою душу и оставят одного, чтобы ты вновь собирал себя по кусочкам. Стайлз не хотел этого, не сейчас, когда тёмный дух не появлялся уже несколько недель. Всё же в нём теплилась надежда, что всё позади, но разум подсказывал обратное.       Подросток открыл дверь и вошел в здание. Внезапно перед глазами потемнело, голова закружилось и сознание покинуло Стилински.

***

      Свет пробивался сквозь закрытые веки Стайлза, отчего их внутренняя сторона выглядела ярко-красной. Парень открыл глаза, перед которыми сразу побежали сотни разноцветных вспышек и огней, из-за чего юноша зажмурился, пытаясь прогнать как можно дальше ощущение слабости. Глаза все никак не могли привыкнуть к яркому свету, который, казалось бы, струится из всех стен помещения. Оно представляло собой типичную больничную палату. Стайлз в мешковатой синей толстовке, джинсах и черных кедах лежал на кушетке. Оглянувшись по сторонам, Стилински увидел слева от себя окно, правда за ним невозможно было ничего разглядеть, жалюзи были опущены и полностью закрывали то, что было за стеклом.       Между кушеткой и кроватью стояла аккуратная маленькая тумбочка, в которой было всего два ящика. Внимание Стайлза было приковано к тому, что лежало на ней. Белый конверт, на котором неаккуратными угловатыми буквами было написано имя парня. Конверт не пришлось разрывать, поскольку он не был заклеен. Однако Стайлз не спешил доставать его содержимое. Он внимательно, не отрываясь, скользя взглядом по каждой линии, рассматривал надпись. Почерк был очень похож на его собственный, но всё же отличался. Буквы были более узкими, словно писавший это слово человек куда-то сильно торопился или боялся чего-то. Наклон букв, их ширина, высота — всё указывало на спешку, беспокойство отправителя, у которого явно дрожали руки. Наконец Стайлз приоткрыл конверт и достал из него небольшой прямоугольный кусочек бумаги, на которым всё тем же почерком была выведена лишь одна фраза: «История повторяется».       Странное послание заставило Стилински поволноваться, где-то в глубине его сознания зародился страх, первая волна паники достигла его, ударила кулаком под дых. Стайлзу стало тяжело дышать, и он решил открыть окно, вдохнуть в лёгкие прохладного воздуха и заодно узнать, что за окном. Парень открыл жалюзи и в тот же момент отскочил от окна, как ошпаренный. За стеклом была пустота. Кромешная тьма. Он никогда в жизни не видел такой всепоглощающей темноты. Казалось, будто Стайлз был в брюхе какого-то древнего чудовища. Поселившееся в душе чувство страха стало набирать силу и никуда не желало уходить. Интуиция подсказывала Стилински: «Что-то здесь не так».       Тогда Стайлз бросил на пол записку и решительно пошел к двери, которая со скрипом открылась. В коридоре было пусто, ни одной живой души, кроме Стилински, если, конечно, он еще жив, а это вовсе не загробный мир. С правой стороны был лифт, а с другой стороны коридор. Парень принял решение пойти по коридору и найти кого-нибудь в этом здании да расспросить, что вообще здесь происходит. Он шел прямо по белому коридору, который резко уходил влево. Никаких других ответвлений не было, поэтому парень решил, что там точно должна быть либо развилка коридора, либо большой просторный зал, где обычно регистрируют и принимают пациентов. Поэтому при повороте юноша не сбавил скорости, из-за чего почти врезался в дверь.       Прежде чем зайти, Стайлз решил посмотреть в маленькое застекленное «окошко» в ней и увидел такую же палату, как и его, однако она не была пустой, в ней кто-то лежал. Парень отошел слегла вправо, чтобы взглянуть на комнату под другим углом, надеясь увидеть лицо больного, и замер. Он не мог не узнать её лицо, даже спустя столько лет после их последней встречи. Её имя навсегда было выгравировано внутри его сердца. Дыхание парня участилось, а сердце стало стучать с бешеной скоростью. Он помнил каждое мгновение, проведённое с ней, каждую черту её прекрасного лица, её заботливые руки, ласковый тихий голос, тёплые объятия. На глаза непроизвольно навернулись слёзы, а губы лишь беззвучно прошептали одно единственное слово «Мама».       Клаудия лежала на койке, рядом с ней стоял аппарат, который подавал в её легкие воздух и фиксировал её пульс. Вся палата выглядела как тогда… Стайлз так не хотел признавать это, всячески пытался отогнать дурные мысли, но понимал, что это бессмысленно. Всё выглядело в точности как в день её смерти.       Стилински схватился влажной от выступившего пота ладонью за ручку двери и резко дернул её на себя, но дверь не открылась. Он попробовал ещё раз. И ещё, ещё. Но дверь никак не хотела открываться. Очевидно, дверь заперта изнутри. Руки парня уже соскальзывали с ручки при очередной попытке открыть дверь. По щекам потекли слёзы. Окончательно потеряв самообладание, Стайлз стал беспорядочно колотить кулаками по двери с безумной силой и вопить. Он кричал изо всех сил, звал мать, отца, кого-нибудь, кто мог просто взять и открыть эту чертову дверь. Все костяшки на руках парня были сбиты до крови, по пальцам текли тонкие красные струйки крови, капая на белоснежный пол. Стилински вновь прильнул к окошку и в этот самый момент он услышал писк. Сердце Клаудии остановилось. Стайлз не мог вдохнуть воздуха, наконец он заорал во все горло «Мама». Его крики смешивались со звуками ударов, всхлипами и стонами, непроизвольно вырывавшимися из его груди при каждом особо сильном ударе по поверхности двери, на которой уже красовалось с десяток вмятин.       С грохотом стекло разбилось, и Стилински просунул руку, пытаясь дотянуться до ручки с другой стороны двери, что было тщетно, поскольку окошко находилось достаточно высоко, примерно на уровне его глаз, и представляло собой небольшой квадрат, такого размера, что в него могла свободно пройти лишь одна рука Стайлза. Он просто физически не мог даже дотянуться до неё. Но отчаянно пытался это сделать, не обращая внимания на ноющую боль во всем теле, и колющее ощущение в правой руке, в которую то и дело вонзались осколки стекла. Рукав толстовки уже пропитался кровью до локтя, но Стилински не унимался, он бился из последних сил и в своем стремлении напоминал раненного дикого зверя, дерущегося в предсмертной агонии.       Силы полностью покинули его, и парень прислонился лбом к двери. Противный аппарат продолжал пищать, оповещая о смерти Клаудии. Слезы из его глаз лились градом, в безысходности Стайлз опустился на холодный больничный пол и закричал. Он кричал протяжно и громко, так громко, что даже не слышал не только писка аппарата, но и своих мыслей. Стилински не раз видел, как кричала Лидия, сейчас, готов поспорить, он перекричал и её. Его ладони упирались в пол, а сам он тщетно пытался отдышаться, жадно глотая ртом воздух. Повсюду: на стенах, на двери и полу — красовались кровавые следы. Это было настолько ненормально, но в этой ситуации Стилински подумал лишь о том, что испортил чистоту этих белых стен собственной кровью. Всё казалось чистым абсурдом и фантастикой. Всего этого не могло быть в реальности.       Однако Стайлз не думал об этом. Он просто смотрел перед собой в одну точку и не чувствовал внутри ничего. Ни боли, ни грусти, ни отчаяния, ничего. Внутри была лишь пустота — такая же, как за окном его палаты. Она наполняла всё его тело, текла по венам и артериям вместо крови, витала в голове вместо мыслей, поселилась в сердце, вытеснив оттуда всё и всех, кто там был до этого. Он заново пережил самый страшный момент его относительно недолгой жизни. И кто бы не заставил его это сделать, он заплатит за это самую высокую цену.       Неизвестно сколько он просидел вот так, просто пялясь в стену перед собой и не думая ни о чем. Внезапно юноша встал и резко дернул за ручку. И дверь открылась. Просто взяла и открылась, будто и не была заперта. На кушетке лежала Клаудия. Противный писк всё также раздавался в помещении. На ватных ногах Стилински подошел к ней, отцепил противные присоски от груди, снял маску с лица и посмотрел на неё. Она выглядела так, словно спала. Хотя на её лице отразилась затяжная болезнь. Волосы стали более редкими, губы были покрыты корочками, бледное лицо выглядело худощавым, сильно выпирали скулы. Но даже в таком виде она выглядела прекрасно, никого и никогда прекраснее неё Стайлз не видел и никогда в своей жизни не увидит, в этом он был уверен. Он взял её за ледяную руку, слёзы сами потекли по щекам, юноша прижался лицом к её ладони и безутешно плакал. Хотя он и понимал своим умом, что все происходящее нереально — лишь очередные происки Ногицунэ, но не мог совладать с чувствами.       Никто бы не смог.