Одиночество на двоих

      Стежок.       Прошло очень много времени с того момента, как она окончательно сошла с ума. Довольно долго пришлось торчать в этом замкнутом кругу собственных ошибок.       Все эти страшные куклы для гипноза, Лили с угрожающим взглядом и ножом, доктор Марсел со своими пытками и допросами, съехавшая окончательно с катушек Игнац, старое напоминание о собственном грехе из прошлого – все это окружало ее со всех сторон, все эти очевидные вещи, которым Эдна в свое время давала свои иллюзии. Они были очень яркими, броскими, резкими, но вполне приемлемыми для ее бывшего детского сознания.       Стежок.       Первым рывком в безумие стал доктор Марсел со своими внушительными словами. Она знала, что он единственный из живых кто знает обо всех ее грехах, включая многочисленные попытки сбежать, нескончаемые попытки суицида, убийство Альфреда, не говоря уже о материальном вреде, который она нанесла имуществу больницы; старик все ей это прощал с надеждой, что может быть она когда-нибудь образумится и исправится и до своей старческой деменции не отчаивался и помогал чем мог. Однако она все равно решительно столкнула его с лестницы, оборвав между ними связь. Стежок.       Злой дядя из детства? Тот самый, что часто жаловался на тебя из-за любой шалости или проделки? Или тот самый, что пытался вернуть тебя к нормальному образу жизни и ни в чем не виноват? Перечеркнуто. Стежок.       Заведующий психбольницей никогда не показывал свою милость к этой девушке, однако всеми силами не хотел причинять ей страдания в виде колющих в самое сердце воспоминаний. Его попытки обеспечить спокойную жизнь этой бедной особе всегда были тщетными, ведь кролик опережал его на два шага вперед, а то и больше, по-садистски ухмыляясь ему и рассудку Эдны в лицо. Стежок.       Конрад отчаянно смотрела правде глаза, уже не понимая, где реальность, а где лишь ее жалкое воображение. Доктор вовсе не казался таким ужасным злодеем теперь. Она сама придумывала себе весь этот бред с куклами Харви, да? Этот реалистичный злобный смех, тонкая как лезвие нить, сковывающая все ее движения и рассказ старика о переделки всех «непослушных» детей в детстве. Ведь Альфреда столкнула вовсе не она, а Харви, верно? Она не хотела такого ужасного конца всем, да? Стежок.       На глаза примерно на долю секунды предстала картинка в образе молодого Марсела и маленькой Эдны, которые гуляли по парку и что-то оживленно обсуждали вдвоем, деля рожки мороженого между собой. Выглядели они вполне себе довольно, как если бы отец и дочь наслаждались прогулкой в жаркий летний день. Глаза старика при таком свете вовсе не казались такими пронзительными и острыми, скорее уж серыми и добрыми, как будто подменившие глаза Маттиса! Маттиса… Отца? Стежок.       Точно, а как же отец? Чем он заслужил такой участи? Он же вовсе не хотел умирать из-за глупости дочери. Маттис лишь хотел защитить и уберечь от опасности свою девочку, как подобает другому родителю, ну а она что в свою очередь сделала? Была ли она хоть раз благодарна за преподавателя на дом или игрушки, что он ей покупал? Конечно, нет. Глубоко в сознании раз и навсегда совесть оставила отпечаток в виде креста над могилой мужчины. Это очень больно видеть. Стежок.       Ненавистный тиран, любящий соседского мальчишку больше, чем родного ребенка, и мечтающий отправить последнюю на коррекцию характера? Или любящий родитель, принявший удар на себя? Отвратительно. Стежок.       Любящие друзья – Лили и Харви, но друзья ли они? Скорее две сущности, любящие лишь уничтожать все живое в округе, объединившись в одно мощное оружие. И причем один другого не лучше, оба подвели в свое время Эдну: один подстрекнул ее к убийству, другая оставила умирать в палате, повесив вину за убийство школьников в монастыре на нее. А Эдна ведь на них надеялась и мечтала, что они разорвут эти нити и уведут ее куда подальше от этого плохого места. Но повести себя в такой форме, бросив ее на произвол судьбы, было бы хуже смерти. Раз она надеялась на них, значит опустилась ниже плинтуса.       Девушка никогда не забудет выражение лица Лили: гримаса решимости, разочарования в Эдне и Геррете, гнева и рвения отомстить старику. Отомстить сколько не за подругу, а за собственное потраченное время. Она сравняла их эфемерную дружбу с землей. Последний узел.       Девушка плохо помнила, как попала в это место, но четко помнила, что все началось после закрытия больницы.       Смутные фигуры людей, воющая где-то под ухом сирена полиции и скорой помощи, мертвый Марсел с дырой в груди, Лили на носилках вместе с доктором, силуэт Геррета в тени – все что ее глаза успели зацепить, а мозг в свою очередь додумать.       Казалось бы, нет ничего страшнее, чем Лили в состоянии полушока и аффекта, но при свете луны было видно, как медбратья выносили на носилках труп доктора, чья рука в свободном полете свисала вниз. Кругом стояли толпы полицейских и работники больницы.       Первые попытки встать были очень плачевными. Голова кружилась неимоверно, с силой получалось разомкнуть веки; по своему несчастному опыту Конрад знала как действует морфин, потому уже не удивлялась ломоте и боли в конечностях. Кости тяжелели за секунды, мышцы ныли и не хотели приходить в действие, в глазах все мутно было. Красные и синие блики отплясывали на ее коже, словно черти в Аду. Рвотные позывы было тяжело удерживать, по лицу тек пот, на руках и ногах остались кровавые полосы от голубых нитей. Даже голову повернуть было сложно. – Покажите ее.       Послышался низкий голос чей-то. Где-то слева раздались шаги. Набраться сил на то, чтобы взглянуть практически не осталось так что пришлось лежать на исходной позиции, по мере возможности напрягая слух. – Ее уже не примут – она взрослая. – Но есть другие выходы?       Во втором голосе сразу можно было узнать Геррета по его шепоту. – Мы можем лишь надеяться на выдачу компенсации за моральный ущерб ей, но этого будет мало. – Сколько? – Семь тысяч евро. – Но этого же правда мало. – Увы большее мы не можем отдать, это лимит. – Но она даже квартиру не сможет купить на такие деньги, о чем речь может идти? – Геррет, не усложняй ситуацию, просто избавься от проблемы!       Эта фраза не раз отдавалась гулким эхом в ее голове. Проблема. Отсюда и причина, по которой Конрад теперь живет в другом доме, с другим человеком, с другими правилами. От всего чувствовалась банальность и серость. Но по большей части ей было тошно от себя. Быть обузой и находится на попечении у другого достаточно оскорбительно для ее независимого и свободолюбивого характера, но разве кто-то ей давал право выбора? Клац.       Отрезав последнюю нить, девушка наконец зашила дыру в халате.       Сколько она здесь? День? Неделю? Уже не имеет значение, так как все близкие люди исчезли.       Отрезая метр белой нитки и прорезая новую дыру в халате, она снова начинает этот замкнутый круг ошибок, обвиняя себя вновь и вновь в том, что уже невозможно исправить. Укор за укором, стежок за стежком...

***

      Странное дело зашивать халат, который ей был бы даром не нужен, но как только в отношении больницы назначили конкурсное производство за невозможностью уплатить все счета и моральный вред потерпевшим, на торги были выставлены все объекты, принадлежавшие больнице, включая старые застиранные халаты, один из которых когда-то носил Эдна. Выделила она его из общей имущественной массы благодаря старой почти стертой подписи, оставленной юной Конрад и теперь уже агрессивно зашитой ее нынешней версией.       Умолять Геррета выкупить именно этот блеклый халат девушке пришлось не одну неделю, аргументируя это тем, что ей «нужно что-то, что успокоило бы ее и напоминало о содеянном». Сам молодой следователь был не из чистосердечных добровольцев оказывать добрые услуги всяким умалишенным и точно не из тех, кто устроил бы богадельню в собственном доме, но оставлять человека в такой ситуации, в какой находилась Эдна, было бы довольно жестоко. И именно с такими доводами, юноша, тихо выругавшись напоследок, открыл перед девушкой дверь в свое пристанище.       Дом его представлял из себя трехкомнатную квартиру в центре Берлина, где было на удивление очень темно и пусто: ни тебе шкафов со всяким старьем как фарфор, ни тебе бесчисленных полок с поваренными рецептами или мелкими наградами (с какими Эдна видела Геррета крайним хвастуном как Шизеля), ни старой пыльной бесполезной мебели, ни единого мусора или разбросанной одежды – слишком идеально и чисто, как по заповедям минимализма. Единственное напоминание о том, что квартира принадлежала кому-то было веяние по всем комнатам запаха старой бумаги и газеты, а также разгневанные возгласы мужчины из кабинета, звучавшие время от времени.       Свою комнату Геррет отдал ей, где она, в частности, только спала и зашивала халат, а кабинет он забрал себе, запираясь там до полуночи с какими-то папками и файлами. Ну а третья комната была залом, где располагались два мягких кресла, кожаный диван, телевизор средних размеров, стеклянный журнальный столик и три полки книг, упорядоченно сложенные по алфавиту. Ее можно было назвать «общей» комнатой, где они чаще всего и пересекались, при том, что Эдна не желала покидать собственную комнату и видеть вообще кого-либо. А в первые дни девушка почти ничего не ела, набивая нутро таблетками для сна и антидепрессантами, и сидела тихо в углу комнаты, вновь зашивая больничный халат. На все вопросы Геррета, следственных органов, врачей, психолога и прочих экспертов она лишь медленно мотала головой или кивала, изредка отвечая односложными фразами. Но со временем она стала общительнее, давая реакцию на определенные вещи и пропадая на подработке в бюро (которую опять-таки Геррет по своей любезности ей нашел), хотя Эдна все равно постоянно огрызалась в ответ следователю. Не исключением стал и пасмурный, дождливый выходной день. Юноша спокойно читал книгу, Конрад зашивала свой задрипанный халат. – Нитками горе не залечишь.       Девушка удивленно повернула голову, остановив уже излюбленное занятие, и скорчила недовольную гримасу. С минуту она смотрела в одну в точку, ожидая дальнейших бессмысленных расспросов, но, получив в ответ тишину, девушка возобновила дело. – Тебе нужно поговорить о случившемся с кем-нибудь, хотя бы со мной, иначе так тебе уже недолго сойти с ума. – Да что ты говоришь?       Пара равнодушных и недовольных зеленых глаз смотрели на другую пару уставших и мрачных. – Когда-нибудь ты поймешь это. Поймешь, что я был прав. – Прав? Интересно в чем же? – Наигранно сладко спросила девушка. – В том, что непролеченные психологические травмы как смерть родителей, друзей, убийство ребенка и пребывание в поролонной комнате десятилетиями до добра не доводит. В тот раз, когда я пригласил на дом к нам опытного психолога, чтобы тот разговорил тебя, ты даже не захотела его слушать, укусила в придачу и выгнала из, прошу заметить, моей же комнаты. – А как ты себе представляешь процесс «приема» пациента? Ты ожидаешь, что я вот так раскрою душу, сидя на коленках у того идиота, поплачусь и расскажу весь этот ужас, через который прошла? Ты в своем уме?! – Почти прикрикнула девушка. Со злости Геррет чуть не порвал страницу излюбленного Канта, утихомирив свой пыл, и сквозь зубы процедил: – А что ты ожидаешь, скажи мне на милость, от таких тупых и бессмысленных действий? Неужто душевного баланса? – Прежде чем она вставила бы свое слово, он продолжил. – Как ты не поймешь: чем быстрее ты вернешься к нормальному укладу жизни, тем проще тебе будет забыть весь этот смрад с больницей и жить дальше. Пока ты держишься за свои страхи, твоя молодость протекает мимо тебя, а дальше будет слишком поздно развиваться. Тебе просто надо двигаться вперед и перестать теребить свое чертово прошлое. – Хах, ну да, здоровый неплохо так умеет рассуждать о проблемах больного, да Геррет? – Токсично улыбнулась она. – Вот только в таком идеальном выдуманном тобой мирке нет место таким как я. И говоря о моих чувствах, какое право ты имеешь вообще давать им какую-либо оценку? Ты даже не представляешь какие потери я потерпела. Я потеряла всех! Папу, Лили, Харви, Альфреда, Ключника, всех! Даже доктор Марсел погиб из-за меня, из-за чего я каждый чертов день корю себя и прошу у него прощения. Думаешь мне легко это переживать? Ты действительно, как последний дурак, думаешь, что можно так запросто оторвать контуженного человека от психологических травм?       Зеленые глаза к концу реплики блестели вот-вот норовившими выйти за пределы века слезами, а лицо покрылось красными пятнами в наступлении очередной панической атаки. В блике света можно было увидеть то редкое отчаяние, которое мужчине удалось заприметить только однажды, когда она перед насильной дозой морфина билась в конвульсиях и требовала показать ей Лили. Возможно, Геррет был слишком груб с ней, вороша все ее воспоминания вдоль и поперек. Потерев переносницу и прочистив горло, он ровным голосом продолжил: – Если нельзя оторвать, то можно заменить новыми. Другого варианта ты не найдешь.       В комнате были слышны тихое шмыганье носом и сбивчивое дыхание. Осознав какую глупую детскую истерику она вновь закатила, Эдна наконец вытерла слезы краем одолженной у Геррета (на удивление разноцветной) кофты перед тем, как сказать: – Что прости?       Геррет смотрел куда-то мимо нее, словно из вежливости не подавая виду, что видел ее плач, и для более комфортной обстановки он приоткрыл слегка окно и подал пачку салфеток ей, которую она недоверчиво взяла с его рук. Начавшийся дождь за окном помогал немного разрядить накалившуюся обстановку, и усилился вплоть до сильного ливня под стать формировавшейся в сознании следователя мысли. Соединив подушечки пальцев в стиле Шерлока и отложив книгу окончательно, он прошептал: – Если ты не радуешься, то попробуй хотя бы создать эффект радости, чтобы отвлечь себя от самообичевания. Гляди дальше будет проще относиться к некоторым вещам из жизни, и ты начнешь смотреть в первую очередь на себя и свои поступки иначе. Притворяйся, пока не сделаешь это правдой. – Как мне это сделать? – Ты уже взрослая, подумай сама. Что тебе может понравиться или что может тебе поднять настроение? Я лишь подтолкнул тебя к мысли.       Только Эдна снова хотела возразить ему, но поняла, как бы это выглядело опять-таки по-детски, и ненадолго задумалась о его словах. Попробовать создать симуляцию счастья сознательно было бы тяжело, учитывая какое бремя грехов она на себе несла, какой бесправный суд она над собой вела, но видя небольшую поддержку Геррета она сама начала заряжаться его уверенностью в том, что справится.       В конце концов с Харви же она справилась...       Отложив халат подальше, Конрад стала медленно вальсировать по комнате, вспоминая как отец в раннем детстве танцевал с ней на заднем дворе и рассказывал, как в свое время вальсировал с ее матерью по вечерам после работы в местном парке. Ее руки гладили собственные плечи, вспоминая прикосновения мягких ладоней отца, а голос предельно тихо напевал легкий мотив песни «Lili Marleen». Шаг за шагом становился все увереннее, как и ритм. Вначале все выглядело достаточно смешно и неуклюже, учитывая, что Эдна никогда не танцевала в своей жизни на постоянной основе что-то более серьезное, чем победный танец всякий раз, когда она одерживала верх в драке с Альфредом. Ступни неуверенно ступали в сторону окна, замерев там у подоконника, пока глаза любовались зеленью наступавшей яркой весны в противовес темной мрачной комнатушке, в которой она пеклась уже несколько недель. Сопоставление пустого глухого помещения и вальсирующей светлой девушки, за которой течет вязкая черная смесь, что называется грехом, прибавляла к ее движениям скованность и тяжесть. Несмотря на ее попытки отвлечь себя от плохого, ее руки машинально закрыли глаза и уши, словно это могло помочь ей скрыться от роя мыслей хотя бы на секунду.       Она чувствовала себя явно лишней в этом мире и хотела уже открыть окно, последовав примеру своей матери, но ее успокоила рука Геррета, опустившаяся на ее плечо. Нет, она не лишняя в этом мире, она как минимум нужна себе и должна жить дальше, чтобы доказать себе, что она заслужила счастья после всего того, что натворила. И второстепенно ей не хотелось, чтобы все усилия, которые Геррет приложил, чтобы вернуть ее в нормальную жизнь, пали в небытие. – Ты в порядке? – Очевидно, что нет. Я не в порядке, Геррет. Я просто не понимаю что делать дальше со своей жизнью и как перестать испытывать вину за убийство и смерть всех этих людей. – Эдна… – У меня нет ни профессионального образования, ни знаний, я даже школу не закончила толком, чего уж говорить об опыте работы. Да, большая часть моей жизни давно слетела с рельсов. – Эдна… – Сколько бы я ни пыталась себя отвлечь от прошлого, оно все равно нагоняет меня и возвращает в тот ад, из которого ты меня еле как вытащил. Лучше… Лучше просто оставь меня одну, пожалуйста… Может быть танцы до самой смерти помогут приблизить мой судный день, и я не буду камнем на твоей шее. – Эдна, я не совсем это имел в виду, когда говорил тебе отвлечься. – А что ты хочешь от меня? Я «заменяю» свое горе фальшивым счастьем, может быть так я наконец смогу повеселиться напоследок. Все равно мучиться осталось недолго, тебе проще было бы отправить меня в психбольницу, где таким психам как я и место, верно, господин следователь из юношеского департамента или как там тебя звать?       После того как очередная порция язвительности была высказана, она как ни в чем не бывало повернулась к нему и продолжила танцевать уже за его спиной. С одной сторону, будучи не в себе, она не видела его, как ей по крайней мере казалось, прожигающего взгляда и ей было страшно, стыдно, совестливо поворачиваться и поддерживать с ним зрительный контакт после всего высказанного, а с другой стороны, она наслаждалась тем вниманием, которым он ее одаривал сейчас, как ни странно. На миг ей представилось, что он единственный зритель ее прекрасного выступления в огромном, пустом, загадочном, гулком, темном театральном зале.       Поворот за поворотом, шаг за шагом, скачок за скачком. Ее движения становились все более раскрепощенными и свободными, как если бы она взаправду танцевала на сцене. Но у каждой танцовщицы есть свой провал, ведь так? Предел бывает у всего, как у огромных звезд, так и у движений девушки. В силу своей неопытности, движения такого стиля танца вызвали скольжение по полу, пока она не упала неловко. Валяясь на коврике, она смотрела на него из-под полузакрытых век и молила его, чтобы он ушел. Однако мало того, что он не ушел, он ее еще и поднял на руки, поставив ровно на землю и заговорил каким-то уставшим тоном: – Когда я говорил о симуляции счастья, я не имел в виду пассивную агрессию и абсолютное непопадание в ритме, раз уж на то пошло. Я так и знал, что без меня ты самостоятельно не сможешь отвлечься. Аналогично твоему состоянию, твои движения хаотичны и нестабильны, как и ты сама на данный момент. Для песни Марлен Дитрих, которую ты напевала, ты слишком сильно кривляешься и фривольничаешь, а надо вовсе не так – дай покажу как надо.       Как уставший родитель, ругающий свое непутевое чадо за капризы, Геррет со вздохом произнес последнюю фразу и закинул ее тоненькую руку себе на плечо, положив одну свою ладонь на узкую узловатую талию, а другую скрестив с ее другой ладонью. Они начали двигаться медленно и размеренно по кругу, сохраняя между собой приличную дистанцию. – Для начала скользи медленно и установи четкий ритм. Лишь после ритма ты сможешь рассчитать все свои движения и дальнейшие действия. И где-то на подкорке сознания Эдна слышала ноты песни, которые как и юноша направляли ее в нужный такт. В его ювелирных тонких руках она выглядела как хрупкая хрустальная фигурка, выставленная на обозрение, как достояние. Он повернулся и медленно подтолкнул ее вперед, заставляя обернуться вокруг своей оси, только чтобы опереться об него спиной и уже так покачиваться из стороны в сторону, прижав обе его руки к своим. Его дыхание опаляло ей затылок, а острый подбородок скрещивал между собой пряди волос. Со стороны это выглядело очень мило, если не считать, что они оба презирали друг друга в душе – по меньшей мере, так думала Конрад, в чем глубоко ошибалась. – Где ты научился танцевать? Точнее откуда ты знаешь все это? – Когда я был ребенком, моя мама отдала меня в школу танцев. Я не особо любил балет, но родители заставляли меня туда ходить и тренироваться. Поворот. – Со временем я стал танцевать все лучше и лучше, пока не начал выступать на школьной сцене. Поворот. – Но к восемнадцати годам я перестал танцевать из-за сложной программы в университете. Поворот. – И с тех пор ты больше не танцевал? Поворот. – Не совсем. Очень редко по вечерам, когда никого в округе нет, я на вечерних прогулках танцую один, вспоминая некоторые золотые моменты своей школьной славы. Хотя прелесть танцев, в том числе и балета, вовсе не в количестве наград, а в качестве чувств и эмоций, которые ты вкладываешь в танец. – Никогда бы не подумала, что такой серьезный человек как ты может в одиночестве в каком-нибудь парке или посреди улицы танцевать балет. – Ну не вечно же мне быть занудой и моралистом каким ты меня почему-то вечно рисуешь, хотя я вовсе не такой. Иногда и мне хочется побыть слегка, кхм, как ты это называешь? Безумным?       На ее лице появилась едва заметная улыбка. – Как хорошо, что я в тебе ошибалась. Ну и насколько далек был мой промах в движениях на твой профессиональный взгляд? – Увидев твои неровные движения и сбитый ритм, я понял, что тебе нужна помощь. Но профессиональный танцор в моей душе был в культурном шоке от таких ломанных поворотов, которыми ты намотала ворс на моем ковре, – слегка хихикнул он, чем вызвал ответную волну смеха у нее. – Сейчас у тебя получается уже лучше, молодец, попробуй теперь сама.       Конрад пыталась двигаться под установленный ритм песни, звучавшей из динамика телефона, и ощущала все больше твердости и странной гордости после его похвалы в ходе процесса. И набравшись достаточно смелости, она рискнула сделать шаг вперед. Скачок.       Эдна подпрыгнула к нему на руки, отчего тот машинально ее поднял и закружил по всей комнате. На миг перед прыжком показалось, что она сейчас упадет, задрав ногу слишком высоко, но девушка старательно хваталась за воздух, мотивируя тело сохранять баланс. Его руки, что крепко держали ее ноги и спину, мягко вновь вернули на землю, одаряя ее тело необычным приятным разрядом тока, что не могло не заставить ее улыбнуться ему искренне. Такой крохотный, но важный жест был для него особой похвалой за кропотливую работу, которая принесла свои плоды. Ведь теперь это все не выглядело неуместно или смешно. Это выглядело идеально.       Силуэт высокого, худощавого, угрюмого, вечно недовольного, злого Геррета превратился в спокойного, слегка ухмыляющегося, харизматичного, привлекательного, веселого, галантного джентльмена. А Эдна из скрюченной, ворчащей, унылой, меланхоличный, грубящей бывшей ненормальной стала грациозной, статной, изящной, по-своему красивой леди. Они оба смотрелись достаточно гармонично, словно сошедшая со страниц старого журнала 70-х годов молодая семейная пара, особенно на фоне уже светлой, уютной, родной комнаты. – Знаешь, а партнер в танцах ты неплохой.       На это он лишь подбросил ее в воздух и тут же поймал. Конрад трясущимися руками держалась за его плечи от неожиданности, что не помешало ее энтузиазму вызывать тихий смех с ее уст. Такого тепла она не ощущала давно, с момента смерти отца и переезда в монастырь, такое близкое и родное объятие заряжало ее оптимистичным настроем. Его ладони незаметно скорее для него поглаживали ее по спине, возвращая обратно в прошлое, но уже скорее к непонятной ей ностальгии. Чужие мужские руки, что трогали ее тело, нежно сминали под своим весом в почти что объятиях, а мотив песни убаюкивал ее измученный разум. Под давлением такого чуждого ей уюта, Эдна сильнее прижалась к Геррету, скрестив пальцы на его лопатках, боясь потерять эту тонкую дивную вуаль радости. – Спасибо большое, – как-то в унисон сказали они.       С изумлением переглянувшись, они оба засмеялись. Коротким кивком он предложил ей начать первой. – Спасибо тебе большое за то, что не терял все это время веры в меня. Видя твои многочисленные попытки привести меня в чувство, я понимаю какой это на самом деле тяжелый и неблагодарный труд. Мне… Мне иногда бывает грустно, когда я думаю о Лили, – уже здесь девушка заметно погрустнела, чем обратно насторожила юношу. Мысли о возможном суициде Эдны у Геррета не зря возникли, поскольку тот взгляд, что он успел сейчас подловить, возникал только тогда, когда она вела внутреннюю борьбу за свое существование с бритвой или ножницами в руках. Первое время он ловил ее с поличным по ночам, когда она полосовала острым лезвием себе внутреннюю сторону бедра или грудь, и заливала всю ванную кровью; однако, на пятый раз юноша лишь безэмоционально прижигал спиртом порезы и пичкал снотворным, в последующем спрятав все свои бритвы и на всякий случай бытовую химию подальше от греха.       Нет, ему точно недоплачивают за все то дерьмо, что он творит ради нее в ущерб себе. Надо будет создать ей отдельный банковский счет и подать заявление в местное управление по занятости на выделение средств во избежание подобных кровавых прецедентов. И все же от мрачных раздумий его оторвала все так же она. – Вместе с мыслями о Лили я начинаю думать об остальных и корю себя за то, что ничего не предприняла и как последняя трусиха бросила все и сбежала в свой мирок. Но с тобой я начинаю осознавать, что долго пребывать в эскапизме нельзя, как и нельзя избегать вечно проблем. Спасибо тебе за то, что терпишь меня и мои некоторые эмоциональные выпады… Просто мне иногда бывает тяжело с собой справиться.       Геррет крайне тихо подступил к ней близко, слегка наклонив голову вбок. Делал он это редко, но по замечаниям Конрад лишь в случаях неприкрытого удивления. – И да, Геррет, – сказала Эдна, немного отпрянув от него, чтобы посмотреть внимательно в глаза. – Прости меня за то, что я все это время вела себя так по-детски рядом с тобой и грубо обращалась. – Да ладно тебе, Конрад, у нас у всех бывают плохие периоды в жизни и переломные моменты. Я многое понимаю и прощаю тебе твои эмоциональные качели, но у меня к тебе лишь одна просьба, – с каким-то хриплым тоном проговорил он и все так же поддерживал неприятный колющий зрительный контакт. – Перестань бежать от своих проблем и укрываться от них в своем мирке, перестань избегать общения со мной и, наконец, перестань вредничать с психологом. Этот человек здесь не за тем, чтобы ввести тебя в транс или свести с ума как хотел Марсел, он специалист своего дела и его задача в том, чтобы ты отпустила свои старые обиды и чувство вины.       Эдна начала кусать нижнюю губу под таким облучающим взглядом, отчего опустила глаза вниз и смотрела на родинку на его руке. Геррет между тем не переставал буравить ее взглядом. – Эдна, обещай мне это. Я должен быть уверен хотя бы в том, что не обнаружу труп в своей квартире на виселице или с перерезанными венами. – Хорошо, я попытаюсь, но не обещаю, что это все произойдет сразу.       Он долго смотрел на нее не мигая, пока не осмелился крепко обнять, зарыв ее лицо глубоко в своей футболке. Его одолевало странное смятение, ведь только несколько недель назад он агрессивно реагировал на ее существование в своем пристанище и желал ее скорейшего переезда, как уже сейчас испытывает к ней жалость и желание помочь. Быть может, в нем играло реальное сострадание или уважение к ней? Кто знает, хотелось бы верить в это, ну а пока ему оставалось втягивать в себя прохладный воздух из-под локона ее волос.       Эдна не то, что ожидала такого, она и думать не могла, что Геррет может быть таким… Сентиментальным? Обняв его покрепче ручками-веревочками, и прижавшись всем телом к нему, она начала вдыхать его запах: кофе, мятного чая, старая пожелтевшая газета и тонкая нить апельсина. Она словно обнимала отца, а не какого-то там уже успевшего стать близким чужого человека. От такого странного сочетания слов она улыбнулась и задала встречный вопрос: – А за что меня-то благодарить? Я же ничего такого не сделала. – Ты вернула меня обратно в детство. – В детство? – Я ощутил каково быть ребенком снова и понял, что могу танцевать так, как именно я хочу, а не по чьей-то указке. На меня не смотрят многочисленные глаза с ожиданием, что я где-то провалюсь, и я не получаю никакой оценки своим действиям. Такой свободой воли я давно не наслаждался. – Хм, тогда пожалуйста? – Со вздернутой вверх бровью улыбнулась девушка.       Прижавшись друг к другу крепко-накрепко, они продолжали двигаться в такт ритму капель, разбивавшихся на фасаде многоэтажного дома. Его руки мягко поглаживали ее талию, стараясь надавливать понемногу и неосознанно держать очень близко к себе. Пальцы все туже и туже стискивали плотную ткань одежды на ее коже, не оставляя ни миллиметра прослойки воздуха, отчего ощущалось странное покалывание с движением вверх. Он на подсознательном уровне практически погребал ее в себе, уставившись невидящим взглядом куда-то вперед. И тут его пробило осознание. Геррет так давно никого не обнимал, и более того никто не обнимал его. Откуда же тогда столько радости и нежностей?       Ему однозначно нужен будет отпуск и премия в крупном размере. Невероятно много дел и ничтожное количество отгулов, куда это все годится? А пока… Можно и воспользоваться ситуацией и отдохнуть совсем немножечко, да? В конце концов от телесных контактов еще никто не умирал.       Его лицо медленно опустилось обратно ей на макушку, а глаза начали закрываться. Слышался очень тонкий, едва заметный словно звон колокольчика посреди шумного оркестра аромат ягод. Правда теперь он раздавался ярче и сильнее, чем побуждал человеческую жадность лакомиться только этой смесью запахов и никакой более. – Геррет… – М? – Тебе не кажется, что мы сейчас слишком близко стоим друг к другу? – Да, ты права, – о да, та самая фраза, которую редко можно было услышать из уст Геррета. – Мне прекратить?       Эдна приподняла лицо так, чтобы можно было видеть его выражение лица, но подъема хватило лишь на его подбородок. Но по вибрациям в горле он был явно доволен и точно улыбался. Хотя бы на дюйм или два. – А ты этого хочешь? – Ты задаешь слишком много вопросов, – как-то то ли с насмешкой, то ли с растерянностью выдохнул он.       Хмыкнув на это, она аккуратно вытащила собственные руки из-под тесного плена его объятий и приложила ладони к его лицу. Повисло неловкое молчание. – Конрад… Что ты делаешь? – А на что это похоже?       Его глаза растерянно метались от ее лица к ее пальцам на своих скулах, пока ему не хватило мужества взять ее за кисти рук и оторвать их от себя. – На что-то, что уже не притворство, но еще не правда. – Да, ты прав, мне прекратить?       Ее пальцы вновь вырисовывали крошечные круги Эйлера на линии подбородка, пока не поднялись к векам. Фаланги невесомо парили над верхней складкой и едва поглаживали внешний угол выреза глаз, изящно избегая контакта с густыми черными ресницами. От таких плавных движений трудно было стоять ровно на месте, не то что произнести заветный отказ, который он едко бросал вслед всем на своем рабочем месте. – Лучше давай потанцуем.       Вновь по комнате тихо пела оцифрованная Марлен Дитрих, пока они медленно двигались в такт мелодии. Столько тепла и близости не было здесь давно. Значит Геррет мог благодарить ее не только за ностальгию по свободе воли в движениях, но и за вернувшийся блеск к жизни и эмоциям.       Танцевать так они готовы были до следующего утра (а может и до вечности), но их идиллию прервал противный гудок телефона, требуя переключить внимание именно опытного молодого следователя из Юношеского департамента, а не милого и доброго Геррета. С недовольством забрав кое-какие бумаги со стола и попутно прижав сотовый аппарат к уху, юноша, не церемонясь, скрылся за дверью своего кабинета, откуда доносилось уже озлобленное, раздраженное ворчание, а от притягательного бархатного мягкого голоса и след простыл.       Вместе с Герретом скрылся и дождь, убравший плотную темную тугую завесу туч на смену солнцу и закату. Пробормотав что-то невнятное, Эдна вернулась к своему заброшенному занятию. Но делала она это уже не так остервенело и быстро, скорее наоборот: иголка входила в ткань медленно и аккуратно, а на ее лице появилась широкая улыбка. И вместо очередного залатывания дыр в халате, возле воротника стали проявляться очертания совы с угольными черными перьями на оба крыла, беленькой словно рубашка грудью и больно знакомыми желтыми глазами, а рядом милое сердечко. Теперь она не зашивала – она вышивала, и делала это для собственного удовольствия, потому что отныне она знает, к кому обратиться в следующий раз за помощью, когда надо будет вновь «заменить» старые воспоминания новыми.