Одиночество на двоих

Поворот.

      Руки инстинктивно игрались с ее непослушными волосами. Мягкая, шелковистая, но вьющаяся структура то и дело норовила выбиться из только что собранного пучка, отчего отдельные пряди подразнивали его пальцы, щекоча все нервные окончания кожи. Тонкие пальцы выбились из цепкого замка, чтобы собрать мешавшие девушке волосы, но жилистые руки остановили ее в знак протеста и плавно провели по густой копне, стараясь как можно глубже погрузить собственные пальцы. Так даже лучше. Так даже прекраснее.

Поворот.

      Ее губы снова выстроили приятную для глаза дугу. Хотя в комнате царила полная темнота, яркие розовые неоновые вывески с улицы помогали увидеть ее милую улыбку, которая мотивировала ускорить темп танца, но не для набора дополнительных очков жюри, а для собственного самовыражения. Перед глазами та самая сцена, на которой он оттачивал семь чертовых лет свои движения, но теперь ему было плевать на происходящее, ведь он танцевал для себя в первую очередь. И возможно для неё. Ими двигал не страх сурового взгляда тренера и всеобщей критики, а скорее страсть к танцу. По крайней мере, другого более уместного сравнения он не смог подобрать.

Поворот.

      Улавливая его ускорившиеся движения, Эдна старалась не сбавлять скорости, а только срезать некоторые углы в поворотах, чтобы не испортить вид самого танца со стороны. Их пальцы скрестились после очередного поворота, пока другие руки занимали свои должные позиции: ее талия и его плечо. Его подбородок в редкие секунды опускался на ее плечо, вдыхая обратно запах лесных ягод, и устремлялся в сторону, чтобы по окончанию следующего движения вновь оказаться у исходного положения.

Поворот.

      Геррет обернул Эдну вновь вокруг своей оси. Девушка следом откинулась назад, но лишь за тем, чтобы быть пойманной им в последний момент. Его лицо освещал ярко-голубой свет эмблемы бара напротив. Ее же лицо было полностью цвета фуксии. Эта тонкая линия, где оба цвета, отражаясь друг от друга, совмещали переходный фиолетовый оттенок, передавала всю амбивалентность их эмоций: исступление и самообладание. Где-то между этими двумя крайностями они оба сумели найти гармонию, хотя, судя по характеру танца, его умиротворенная половина зачастую брала верх, поскольку Эдна позволяла себе в танце немногое. Точнее прошлая Эдна.       От нее мало что осталось кроме паспортных данных, лицо преобразилось из болезненно бледного в здоровый почти румяный цвет и под глазами прошли последствия длительного недосыпания. Длинные патлы и колтуны укоротились до плеч, хотя непокорный характер своей бывшей хозяйки волосы все так же сохраняли стойко. Вечно грязные отросшие ногти были подстрижены по корень; даже походка и движения стали более кроткими и неторопливыми, чем напоминали молодую лань, ищущую зелёную траву в первую весеннюю пору. Такие изменения радовали их обоих, так как Геррет понимал, что рано или поздно она станет достаточно сильной и самостоятельной, чтобы съехать и искать своё место в этом мире. Однако это и расстраивало его на каком-то подсознательном уровне, ведь казалось, что результат всех его усилий исчезает из его жизни планомерно, словно его завлекли и оставили ни с чем.       Говоря о дальнейшем ее ментальном развитии, обещание данное ему имело свой безусловный вес в переменах, ибо без помощи психолога она бы давно сомлела в темном месте и умерла тихо и мирно. К счастью, благоразумие взяло верх, и мало-помалу она выкарабкалась осторожно из своего разрушенного корабля жизни и двигалась вперёд, не упоминая более лиц из прошлого. Она даже нашла своё новое хобби — вышивка, и теперь каждый сантиметр ее бывшего больничного халата был полностью заткан разноцветными рисунками или животными. Интересно отметить, что пару раз она уговаривала Геррета дать ей вышить что-нибудь смешное на его одежде, чем получала заслуженный укоризненный взгляд и громкий отказ.       По правде говоря, последние несколько недель они проводили так вечера после работы, если Эдна возвращалась относительно рано после вечерней школы, а Геррет не засиживался допоздна в офисе. Для такого они даже продумали систему оповещения — три коротких стука по двери, и тогда Геррет бросал все свои протоколы и материалы по уголовным делам, а Эдна переставала заучивать формулы. Два поворота, три шага назад, смена поз и снова все сначала. Казалось, ради этих заветных неоновых тридцати минут они и проживали свои дни в серой реальности. — Ты идеально ловишь ритм, — подметил он, все так же глядя ей в глаза. — Спасибо, с тобой все веселей и веселей танцевать, — улыбнулась она, не напрягая ямочку на лице.       Геррет нахмурился, скосив одну бровь высоко. Если бы она действительно улыбнулась ему искренне, то задействовала бы все лицевые мышцы безо всякого труда. Фальшь ему была ни к чему. — Лжешь. — Какой ты догадливый, — она даже и ухом не повела, предварительно нарочито громко выдохнув. Зная наобум, что Геррет будет лезть в какие угодно дела, если это касается его привычек или действий, и, понимая, что он не отстанет от неё ни на секунду, пока не выяснит правду, Эдна тихо добавила в конце, — просто иногда у тебя бывает, что… — Бывает что? — Иногда у тебя взгляд очень… Несчастный что ли? — Я бы не говорил так. Я очень даже счастлив, особенно когда танцую. — Вроде бы да, но знаешь, ты наслаждаешься танцем не до конца. Как будто бы тебя заставляют наслаждаться им. — Разве? — Да. И ты такой одинокий иногда, точно пёс, которого выгнали жить на улице. Ты такой одинокий, Геррет.       Эта фраза выбила его из колеи. Дыхание подорвалось с ровного интервала на урывистый, мысли сбили весь настрой и порядок. Такая простая, но такая больно знакомая фраза способна была вывести его из себя ровно за секунды. Перед глазами вырисовывался образ совершенно другой девушки, отчего он начинал злиться ещё сильнее.

***

      Балетная школа. Руки невыносимо болят, ноги устали. Ладони саднили от нанесённых линейкой ударов и кровоточили в некоторых местах, чего не скажешь о кровавых пуантах, которые запрещено было снимать, пока не запомнишь каждый поворот в правильном порядке. Пальцы перестали подавать хоть какие-либо болевые сигналы, чем облегчали только ношу. Учитель был прав, все равно ведь мальчикам не нужна такая красота как пальцы на ногах. — Позор, Гарденгор. Неужели ты думаешь, что сможешь выступить перед всеми с вот такими движениями?       Балетмейстер с укоризной смотрел на мальчишку, от стеснения подогнувшего ноги под себя и выставившего руки вперед для очередных ударов. Весь класс стоял молча, наблюдая за экзекуцией Геррета, и никто пикнуть в защиту последнего не смел. Слово и ты труп, это правило знали все. — С такой растяжкой и такой грацией… Тебе разве что в кабаре выступать, и то не с первого раза возьмут.       В горле стоял страшный ком. Его в очередной раз отчитывали перед всей группой, большего унижения человек его достоинства не мог бы испытать тогда. Глаза блестели, потому взгляд выше пола не поднимался, оставшись остекленелым. От нескольких болезненных рывков ранее густые пряди челки непослушно спали вниз, прикрывая его стыд и срам — вот-вот норовившие выйти за пределы века слёзы.       Хотелось встать и уйти, но за такую выходку его бы дома ждал выговор от отца, что был хуже смерти. Правильно, ведь столько денег было потрачено уже на него, а он их никоим разом не хочет отрабатывать, ибо все его годы наперёд были четко просчитаны. Ни оплошностью более, ни наградой менее. — Уйди с глаз моих подальше вон в тот угол. А вы чего расселись?! — Стоило басистому злому голосу мужчины докричаться до стоявших позади учеников, как они все мигом встрепенулись и штабелем встали в очередь за указаниями, показывая своими синими руками и ногами все значение покорности и угодливости. — Будете стоять как остолопы — останетесь после занятий как он.       Все дети испуганно заняли свои позиции обратно у стоек, словно марионетки с нитками на ступнях и коленях, за которые дергал постановщик, преследовавший ведомые лишь одному ему образы. Вновь зазвучала музыка в помещении, от которой уже уши готовы были увянуть, и раздавались грубые резкие комментарии балетмейстера, которого каждый родитель уважал, а ребёнок боялся.       Геррет, поскуливая как прибитая собака, обрабатывал свои руки и ноги в углу, ища утешение в настенных часах. Когда-нибудь набекрень съедет либо желанная минутная стрелка, либо же его разум. — Помочь?       До его плеча пугливо дотронулась мягкая детская ладонь, отчего тот подскочил на месте, прежде чем обернуться вполоборота. — Тебе помочь, Геррет?       Перед ним стояла одна из его одногруппниц, которая из немногих жалела его. Она не издевалась над ним после занятий за то, что постановщик отрывался на всей группе, хотя вина могла стоять только за одним Герретом. Она широко улыбнулась, обнажая идеальный прикус, что только красило ее немного осунувшееся лицо. Большие голубые глаза и прямой нос с едва заметными веснушками на бледной коже — это было первое, на что Геррет обратил внимание еще при прослушивании. Идеальная чистая арийская внешность — так, по крайней мере, выразился бы его отец, хотя мальчик в душе не понимал значение этой фразы. Но знал точно, что такие красивые куколки как она завоюют внимание публики, не то что он, бесталанный бездарь. — Не надо, сам справлюсь, — буркнул себе под нос мальчик. — К слову я говорила о движениях, — тихо засмеялась она, заметив, как он начал краснеть на месте и прятать взгляд за густыми чёрными ресницами. — Пойдём-ка в коридор, я тебе покажу, как выполнить эту часть танца и, может быть, он тебя сегодня не будет бить больше. — Зачем ты мне помогаешь? Хочешь посмеяться надо мной? — Все ещё не веря в простую человеческую доброту, спросил Геррет. — Ну, просто ты такой одинокий, Геррет…

***

— Геррет? С тобой все в порядке?       Эдна с вопросом в глазах все посматривала на своего оппонента, но видела лишь отражение дурацкой неоновой вывески. Приподняв девушку за талию обратно в первоначальное положение, он медленно пощелкал пальцем и начал слушать шум машин за окном. В комнате все ещё было темно, но он мог отчетливо сквозь расслабленное зрение заметить ее недоумение и обеспокоенность. Однако он продолжил молчать и пустым взглядом окидывать вначале безвкусный наряд Эдны, а потом и собственные исполосованные руки — тема, которую Геррет ни разу не поднимал с Эдной, невзирая на ее изнывающее любопытство.       Стены начали сужаться, света стало критически мало, его вновь окружали злые насмешливые одногруппники. Все начало казаться серым и блеклым, он инстинктивно начал садиться на пол, подгибая под себя ступни насколько это было возможным, чтобы спрятать их от очередных фантомных ударов линейкой, и рефлекторно выставил руки вперёд в ожидании мнимого наказания. Глаза начали искать настенные часы, желая отыскать желанные часики и отсчитать пять минут до конца занятия. Он опять провинился, он снова вспоминает это все. ЭТО ЕГО ВИНА, ЧТО ОН ЖИВЕТ ТАК ПРИПЕВАЮЧИ, А ОСТАЛЬНЫЕ ДОЛЖНЫ СКРЕСТИ ГРЯЗЬ РАДИ ЕДЫ.       От плохих воспоминаний стало дурно и душно, в помещении точно не хватало воздуха. Но пока балетмейстер тебя не отчитает и не унизит на глазах у всего балетного класса, припоминая все твои оплошности, вставать запрещено. Руки все ещё были протянуты вдоль выпиравших коленок, воспроизводя ту боль, которую он испытывал каждый день. Но вместо очередного хлопка линейки и шлепка по и без того кроваво-красной коже на кисти рук опустились ее ладони и попытались вытянуть их вверх, а вслед за ними и хозяина. Тем не менее, парень предпочёл сидеть и дальше на полу. — Эй, ну ты чего? Я же всего лишь пошутила над тобой. Знаю, что шутка неудачная, и все же, — но ее шутливый тон был перебит его откровенно яростным.       Резко встав, Геррет крепко схватил ее за запястье и притянул к себе поближе, чтобы его озлобленное рычание было слышно ясно и отчётливо. — Думаешь это смешно, да?! А давай Конрад посмеёмся вместе над твоими старыми травмами, вот потеха-то будет, что их не счесть! Харви наверное покатится со смеху сейчас по полу.       Такого наезда с ровного места она точно не ожидала. Но и Эдна не хотела оставаться в позиции обороны и, не стерпев такого наглого и грубого оскорбления, сама стала нападать и язвить. — Да что на тебя нашло, а?! Это всего лишь шутка! — Не смей больше так шутить, ты меня слышишь?! Никогда не шути так! — Знаешь что, Геррет, я была права на твой счёт, у тебя совсем все плохо с чувством юмора и с жизненной ориентацией! То ты танцуешь со мной как вне себя от радости, то, как последняя истеричка, кидаешься на меня. Да что с тобой такое?! — А так это ТЫ была права? А может это тебя Харви подначил? Ах да, забыл, его же не существует, как и твоей жизни. Со мной все в порядке в отличие от тебя, и я хотя бы знаю что я делаю с своей жизнью, а что насчёт тебя, тронувшаяся умом психичка?! — Тронувшаяся умом психичка?! Из нас двоих сейчас ею сейчас являешься скорее ты, чем я! Успокойся уже и оставь меня и мое прошлое в покое!       Быстро выдернув руку из его мертвой хватки, пока был шанс, Эдна стремглав зашла в свою комнату и достаточно громко хлопнула дверью, дав знать Геррету, что их разговор на ближайшие три дня окончен. Со злости юноша достаточно сильно ударил по подоконнику, о чем тут же пожалел, так как стоявший на нем глиняный горшок с цветком упал и разбился вдребезги. К слову, это был подарок Эдны, так что рассчитывать уж сейчас на ее прощение вряд ли приходилось.       Собрав все свои нужные вещи со стола, парень отправился в свой кабинет, в котором надеялся найти собственное утешение. Однако оно не приходило, вместо него Геррета распирали обида и чувство вины. Рой мыслей поглощал все сильнее и сильнее, куда бы его взгляд ни падал, он всюду представлял себя в этой чертовой балетной школе, а в ушах слышал щелканье пальцев балетмейстера.       Руки открыли нижнюю полку рабочего стола, которая вечно была заперта на ключ, давая понять, что никому — тем более, таким как Эдна — не стоит лезть в его личное хранилище. Оттуда блестел при свете уличного фонаря шёлк ободранной пыльной белой ленты и детских, почерневших у носка пуант.

***

— У тебя прекрасно получается! Уверена он будет доволен сегодня, а может даже похвалит! — Ты, правда, так думаешь?       Похлопав глазами навыкат в сторону девочки, Геррет от смущения спрятал ноги и руки за спиной, словно старался сделаться меньше и уже чем он был на самом деле с его-то ростом. — Конечно! У тебя очень много потенциала, ещё чуть-чуть и тебя поставят на передовую танцевать перед всеми зрителями.       От такого количества комплиментов юноша и вовсе залился краской, не зная, куда спрятать своё красное лицо. Впервые его кто-то похвалил и дал толчок движению. Впервые кто-то видел в нем равного, а не козла отпущения. Припоминая уроки этикета, которые строгая мать всегда вменяла ему, он кое-как собрался с духом и прикрикнул глядя в пол: — С-спасибо большое, что возишься со мной! — Да ладно тебе, мне только в радость помогать другим, — ее непосредственная улыбка возвращала малыми шагами его уверенность в себе. — Пошли обратно в класс, ребята уже уходят, да и нам пора.       Обхватив своей мягкой ладошкой его, девочка весело зашагала вперёд и напевала незамысловатую песенку под нос. — Кстати, а почему ты всегда остаёшься дольше всех в классе? Он тоже тебя не любит?       Девушка неожиданно остановилась, отчего юноша случайно врезался ей в спину. Не поворачивая головы назад, она тихо ответила: — Нет, просто папа меня часто просит помочь с декорациями для сцены, скоро как-никак выступление, нам нужно быть готовыми.       Папа? От такой новости он дышать перестал, не то что двигаться, и пытался представить себе строгого балетмейстера в роли отца такой милой девушки. Одно не вязалось с другим, как такой в буквальном смысле ангел мог выдерживать бесконечную нагрузку, которая точно ложилась на неё втрое больше, чем на него. Может он был хорошим отцом дома, а здесь ему приходилось надевать маску бездушного постановщика с каменным сердцем?       Словно видя его скачки от одного вопроса к другому в глазах, девушка хихикнула: — Папа действительно хороший человек, можешь мне поверить. Он просто устаёт на работе и кажется таким злым, но дома он очень ласковый и добрый.       Он все ещё с сомнением переваривал только что полученную информацию, но постарался состроить что-то похожее отдаленно на улыбку, чтобы не расстраивать новоиспеченную подругу. — Ты милый, — вдобавок к своему заключению, она потрепала его за волосы, а потом нагнулась к его уху и заговорщицки прошептала, — только давай это будет нашим секретом, хорошо? У меня будут проблемы дома, если кто-то узнает о нашей родственной связи.       Коротко кивнув ей, он взял ее за руки и крепко сжал в утверждение своему жесту. — Эй, Аня, ты чего там шляешься с этим оболтусом? Быстро подошла сюда, у меня для тебя одно дельце есть.       Заметно погрустнев в лице, девушка разорвала их телесный контакт и отправилась в сторону балетного класса. А постановщик тем временем с огромным презрением окидывал Гарденгора, отчего последний съежился от холодка, прошедшего по телу. Что-то в его маслянистом взгляде Геррет видел безжалостное и пустое, хотя до конца растолковать доминантную позу мужчины так и не сумел.

***

      От воспоминаний его отвлекла Эдна, постучавшаяся вначале в дверь, а потом и вовсе зашедшая в кабинет. — Эй, знаю, что нагрубила, но думаю, что извиниться стоит, — слегка рассеянно пробормотала она, избегая его взгляда. — Извини, что пошутила и, по всей видимости, задела за живое, злого умысла эта шутка не носила. — Да, я кажется малость разошёлся… Прости, что сорвался на тебя, я не хотел заканчивать вечер так.       Поправив свой зашитый вдоль и поперёк совами свитер, Конрад стояла и переминалась с ноги на ногу. Обычно собранные в хвостик волосы и ободок у лба от челки — начинающий стартер-пак для всех кто недостаточно состоятелен для более дорогого увлечения, чем вышивка, но остро нуждается в смене образа жизни.       Неестественно токсичный настрой Эдна заметила ещё как только заперлась в комнате, долго анализируя разгоревшийся буквально в воде конфликт. Геррет точно не был из тех, кто мог бы держать обиду на такие остроты, так как в его адрес прилетали и более нелестные высказывания; следовательно, дело было в чем-то глубинном, о чем сам следователь был не в состоянии поведать. — Дело ведь далеко не в шутке или ее содержании, да?       Его взгляд был намертво прикован к пуантам на столе, но подергивания пальца у виска выдавали его тревогу. Отвечать на такой интимный вопрос он не спешил. Почему же? Все было крайне просто: он не доверял ей, как впрочем не доверял никому. Возможно, ей было бы неинтересно слушать, а авторитет в ее глазах в образе сильного сурового следователя терять не хотелось. — Расскажешь? Мы же, как-никак друзья. — Друзья говоришь?       Эдне стоило больших усилий приложить, чтобы не налететь на него с оскорблениями и кулаками после такого особенного издевательского саркастичного тона, но заветы, данные психологом, не давали ей нэтого сделать. Однажды он помог ей, так может стоит отплатить тем же? — Геррет, мне все равно некому это рассказывать. А тебе нужно поговорить о случившемся с кем-нибудь, хотя бы со мной, иначе так тебе уже недолго сойти с ума. — Мои же слова оборачиваешь против меня, Эдна? — Ты сейчас едва ли в духе. Ладно, если ты пережил, насколько я понимаю, паническую атаку сегодня, а в следующий раз что ты будешь делать? Снова кинешься на всех с обвинениями и запрешься в своём прошлом? — Подойдя вплотную к его столу, она вернула ему свой сложенный больничный халат, на котором красовалась огромная чёрная сова с желтыми глазами и кривым сердцем. — Не ты ли говорил, что прошлое надо отпускать и двигаться дальше?       С такими хорошо продуманными им же аргументами Геррету было трудно спорить. Его рука нерешительно нависла над кривой вышивкой, а совиные глаза продолжили его сверлить. Иногда надо сделать два шага назад, чтобы сделать двадцать шагов вперёд. Попробовать что-то из своих советов стоило хотя бы ради того, чтобы Конрад отстала. Присев на диван в общей комнате и предложив ей место рядом, он сложил руки на коленях и глубоко вздохнул. Разговор предстоял долгий и горький.

***

      В преддверии подготовок к выступлению репетиции стали ежедневными и длились до девяти вечера. Все были измотанными и на взводе, долгий недосып и нервный климат по три часа каждый день не каждый выдерживал. Кто-то открыто объявлял об уходе прямо со сцены, наплевав на угрозы и ругань балетмейстера, а кто-то готов был до талого перечить ему, пока не повторял судьбу первых. Главное на него не кричат, его не бьют и уже хорошо.       Тем не менее, были и хорошие стороны, Геррета больше никто не трогал, включая балетмейстера; о его существовании словно все забыли, а идеально отточенные движения благодаря репетиторству Ани никого кроме Геррета не волновали. Даже родителям было плевать на его успехи ровно до тех пор, пока грандиозный приз или сертификат не начнёт мозолить глаза родительскому кругу друзей на ярмарке тщеславия собственных отпрысков. У такого вида воспитания было главное преимущество: Геррет начинал вырастать в циничного перфекциониста. Чем старше он становился, тем больше недостатков видел в людях. Родители не относительно хорошо и не относительно плохо, но все же воспитали его в стойкого этичного юношу, грозный жестокий балетмейстер титаническим трудом выдрессировал из него подобие артиста балета, одногруппники с чувством стадного инстинкта помогли выиграть в конфликте «один против всех». Каждый кусок грязи внёс свою лепту в его кристаллическое развитие. Такую грешную, но сладкую мысль он допускал каждый вечер после репетиций, потому что знал, что нет в мире человека, который бы был лучше и милосерднее, чем он. Сознание Геррета неисповедимо, никто никогда не желал понимать его, как и не поддерживал в трудные минуты. Все это он делал сам, оттого и возникла нарциссичная вера в своей уникальности и одиночестве, ведь за всю свою короткую жизнь, что мальчик успел прожить, он никого не рассматривал как близкого человека.       Было из представленной череды своё исключение — Аня. Она единственная, кто продолжал с ним здороваться, заниматься и отрабатывать отдельные движения для большей эластичности, как для тела, так и сознания; также была она единственной, кто вообще когда-либо воспринимал его за личность — ребёнка в первую очередь. Она понимала его плотно сжатые губы, когда балетмейстер ругал его прилюдно, и позволяла ему неспеша выкладывать все обиды и всю ярость позднее после занятия во время репетиций; она же поглаживала его по руке и голове когда он с искренней гордостью в глазах стал замечать, что его движения, наконец, обретают изящный грустный флер. К счастью маленького, на тот момент Геррета, его потрескавшийся выцветший блеклый, но все ещё детский мир не задавался главным вопросом — а почему Аня поддерживала его везде и всюду, словно понимала на собственной шкуре каково быть отбросом класса? Откуда такая доброта и сострадание? Не может быть так, что человек понимал тебя абсолютно на все сто процентов, погрешности все равно будут. Но он был слишком занят набиранием оборотов уверенности в себе, чтобы видеть кого-либо за пределами своего страдальческого круга.       Правда за последние две недели Геррет заметил за Аней небольшую хромоту и отстранённость, которую он списывал на усталость, однако, воспитание не позволяло задавать некорректные вопросы, потому он молча наблюдал за тем, как уже даже на нее начинал кричать отец. Выступление было уже через неделю, никто не мог оплошать; счет каждой репетиции шел уже давно не на минуты. Важно каждый момент выучить непросто наизусть, но с выражением и обездоленностью в глазах, которую так жаждала публика. В глазах Ани ее было хоть отбавляй, так что она была прообразом идола для Геррета во время их личного репетиторства. — Зрители будут в восторге, особенно твои родители, — счастливо пропыхтела девочка. От пота и жара ее щеки горели красным пламенем. — Не думаю, что они поймут до конца весь сюжет, но точно сделают вид, что рады за меня, — с перерывами выдавил не менее уставший Геррет. — Кстати спасибо тебе еще раз, что помогла с движениями, они и правда раньше выходили деревянными. — Все для тебя, — с этими словами оба подростка обнялись крепко. Жаль только, что их триумфальное завершение тренировок было испорчено басистым воплем балетмейстера: — Аня, подойди в кладовую, поможешь мне кое с чем там.       Девочка понуро выпустила мальчика из объятий. Но Геррет не был намерен сдаваться, и прошептал ей на ухо: — Давай ты отдохнешь? А твоему папе я помогу, я все равно живу неподалеку. — Было бы замечательно, — грустно улыбнулась девочка, — вот только…       Вот только отказом мальчику послужил подошедший балетмейстер, давший ему оплеуху и впоследствии прижавший к стене: — Ты чего удумал ей там рассказывать, а? Хочешь, чтобы она от работы отлынивала, прям как ты? Не забывай, что ты здесь никто, а на выступление тебя взяли только по настоянию твоей матери, так что не зазнавайся.       Грубо оттолкнув Геррета в сторону и сжав крепко Аню за запястье, ее отец тихо бросил ему вслед: — Если я еще раз увижу, что ты ошиваешься рядом с ней, тебя не только на последующие выступления не возьмут, тебя из всех балетных школ выгонят.        Отрешенно кивнув и кинув в спину балетмейстеру вместе со всеми ножами и кинжалами проклятья, Геррет отправился в раздевалку переодеться. За оставшиеся недели он так хорошо сблизился с Аней, чтобы потом какой-нибудь кретин как он все испортил? Мальчик сам не понимал что больше испытывал: сострадание к этой девочке или ненависть к ее отцу. Но одно он знал точно: он не сдастся и продолжит общаться с Аней, даже если это значит завершение его карьеры как профессионального танцора. Злобно запихнув все свои вещи в сумку, он угрюмо вышел из помещения и уже был готов пересечь порог выхода из здания, как громко хлопнул себя по лбу. Идиот. Пуанты остались в классе.       Скинув наспех куртку и сумку у двери в класс, мальчик тихо вошел в пустую темную комнату и сощурился в поисках столь ненавистной обуви. Ему настолько противен был сам балет, что одно лишь нахождение в этой комнате вызывало у него рвотный позыв, поэтому и задерживаться он был не намерен. Правда, уже найдя пуанты грустно распластавшимися у окна, он услышал тихое шебаршение из соседней комнаты.       А ведь точно, Аня же помогает отцу, следовательно, попадаться им на глаза лишний раз не стоило бы. Но почему шум такой гулкий с интервалом позвякивавшей железки? Неужели стулья пересчитывают перед выступлением? Хотя тело и требовало скорейшего отдыха дома, любопытство все норовило взять верх. Его сознание само не знало, что именно ожидало увидеть, но что-то ему подсказывало идти вперёд.       Каждый шаг в его сознании отдавался эхом. Ведь ничего такого не произойдет, если Геррет поможет балетмейстеру, тем самым загладив свою вину перед ним, верно? Он может вполне, и оказать различные услуги ему позже и даже выдержать огромный напор ругани в свой адрес, но для начала стоит утолить детский нрав открытием чего-то загадочного и интересного. Такая мысль, по крайней мере, была последней, прежде чем Геррет открыл дверь.       То, что он увидел, было до безобразия непонятным и страшным, что ему потребовались десять секунд, чтобы сообразить, что вообще там происходило. А как только до него дошло, он со страху попятился назад, уронив пуанты на пол. Полуголая Аня, с которой небрежно свисало растянутое трико, руками в панике стала натягивать его обратно и опускать задравшуюся по вине крепких массивных лап балетмейстера пачку. В ее глазах читался стыд, липкий страх — но не тот же, что был у Геррета, скорее боязнь быть пойманным с поличным в таком позорном положении — и отвращение ко всей происходившей ситуации. Пугало отсутствие каких-либо слез на щеках, только отстранённость и отрешенность, но завидев ошарашенного и испугавшегося друга, она не выдержала и тихо зарыдала.       Все те отдельные образы и догадки, что доселе крошились в подсознании и не находили никаких общих связей между собой, наконец обрели смысл. Осознание как электрический разряд от одной точки быстро достигало другой, создавая логистическую цепочку из взаимообусловленных фактов. Вот почему она постоянно задерживалась допоздна, вот почему на ее руках было столько синяков, вот почему она никогда не говорила ничего плохого о своём отце.… И, наконец, вот почему ее отец курсировал вокруг неё, вечно отмахивая парней, включая Геррета, как надоедливых мух от лакомого кусочка пирога. И как раз-таки тот самый маслянистый взгляд и доминантная стойка, выдававшая в мужчине неуверенного в себе неудачника, стали завершающими мазками во всей картине.       Балетмейстер, не ожидавший такого гостя, с яростью кинулся на Геррета, отбросив грубо Аню назад к железным стеллажам и не застегнув даже ширинку. Но благо инстинкт самосохранения заработал вовремя, и мальчик увернулся от первого удара и отскочил назад, в панике ища что-нибудь, что можно было бы кинуть в него. Пригнувшись во избежание второго удара, юноша со всей силы пнул мужчину по берцовой кости, и пока последний в схватках взялся за нее, он ударил в догонку по челюсти и толкнул назад в надежде выиграть время и позвать на помощь. Очевидно, что силы были неравными, и размаха не хватило на то, чтобы тот упал, но их было достаточно, чтобы два раза звать во весь крик помощь.       В ту же самую секунду как по коридору стали слышны чьи-то шаги, Гарденгора круто развернуло назад, и последовал мощный пинок под дых, а затем и череда крупных ударов по уже кровавому лицу. Руки беспомощно закрыли голову в целях спасти хоть что-то, но и их мужчина отбросил по обе стороны, продавив обувью на тыльной стороне ладоней отпечаток обуви. В ушах звенело, кожа онемела и не чувствовала уже удары так сильно, как скулы и вся верхняя челюсть, поэтому Геррет не сразу понял, когда его оставили в покое. Осмелившись отодвинуть кисти рук от лица, мальчик заметил трёх мужчин и женщину, удерживавших балетмейстера, пока тот гневно сопротивлялся и бесстыдно замахивался даже на заведующую учреждением.       Отползая как можно скорее от суматохи и бардака, начавшегося в классе, чтобы не огрести ещё больше полученного, Геррет заметил тихо плакавшую в кладовой Аню. Та от большего горя уже даже бросила попытки рваным трико прикрыть своё тело и, просто накинув слои юбки поверх спины и поджав ноги под себя, заплакала ещё громче. Тут уже ее плач услышала директриса заведения и в спешке накинула на нее свой пиджак, стараясь успокоить ее и привести в чувство. Но Аня не реагировала на ее реплики и лишь долго пялилась на Геррета сквозь скошенные, опухшие, красные, мокрые глаза…

***

— А что потом было? — в ужасе спросила Эдна. — Дальше все как обычно: возбуждение уголовного дела, следствие, допрос, предварительное заседание, суд.… Все было как в тумане, помню только, что родители долго ругались с заведующей балетной школы, отец звонил в какие-то ведомства и очень громко на весь дом ругался, а мать водила меня к врачу на осмотр. В конце концов, отец добился увольнения заведующей балетной школы, административные лица получили свои выговоры за некомпетентность, а этого ублюдка посадили в тюрьму.       Покрутив в руке свои старые пуанты, он нехорошо сверкнул глазами в ее сторону и устало выдохнул: — Все жертвы получили свои компенсации, включая меня, и дополнительные выплаты по состоянию здоровья, а балетную школу в итоге закрыли. В прессе разразился тогда такой скандал, как и в образовательных учреждениях. Помню, в школе все обсуждали этот случай в газете. — Господи, я надеюсь, он получил хоть приличный срок? — Ему влепили пожизненное, ну и правильно сделали — с такой оглаской и шумихой вокруг дела, следователи и судья побоялись бы вынести ему что-то менее отягчающее. Плохо только, что меня вызывали в качестве свидетеля. — Понимаю, для подростка это огромный стресс, тем более видя эту грязь, любому бы стало мерзко, — она придвинулась к нему на диван и для большего успокоения положила свою ладонь поверх его. Такой щедрый жест поддержки, разумеется, он оценил. — Да дело даже не в стрессе, проблема в том, что Аня не говорила ничего в пользу моих показаний. И когда я отвечал на поставленные адвокатом вопросы, он все время ссылался на отсутствие каких-либо доказывающих улик со стороны Ани, которая на момент всего происходящего там была. Единственное, что меня и ее спасло, так это показания прибежавших на помощь людей, и линия защиты уже была полностью опроверженной. — Не хочу тебе перечить в чём-то сейчас, но подумай о том, что она была жертвой постоянного сексуального насилия со стороны отца. Неудивительно, почему она и двух слов связать не могла. Жертвы, как правило, в таких ситуациях стыдятся ч интимного случая из их личной жизни, который подвергся огласке. Может быть, ей стоило дать время прийти в себя? — Ах если бы все было так просто, Эдна…

***

— Сволочь!       Стоило только Геррету услышать это оскорбление, как он получил звонкую пощечину по лицу. — Ты доволен?! Теперь он будет гнить в тюрьме, а я осталась совсем одна! Ты хоть понимаешь что ты натворил, а?! — Разом выкрикнула Аня, смахивая с щёк горячие слёзы ненависти.       За этой репликой последовал второй удар, но уже по другой щеке. К ним подбежали вышедшие только с процесса прокурор и сопровождавший его следователь, чтобы остановить хоть как-то разыгравшуюся сцену; за ними же подтянулись и приставы во главе с детским психологом, которые старались угомонить Аню, колотившую не сопротивлявшегося Геррета. — Это все из-за тебя! Если бы ты не совал свой чертов нос куда не надо, этого всего бы не было! Зачем ты это сделал?! Что ты из этого получил?!       Приставы уже силком уволакивали кричавшую проклятья вслед Геррету девушку, а психолог пытался сконцентрировать весь фокус ее внимания на себе, пока вся четверка и вовсе не скрылась за поворотом.       В горле стоял ком, а на плечах осел груз безосновательной вины. И снова нахлынули воспоминания из балетного класса, когда Геррета прямо на глазах у всех отчитывали за то, чего он сам толком не понимал. Что он сделал такого плохого, что его все ненавидят? Ответ был очевиден: он самонадеянно начал заниматься импровизацией и попробовал пересечь ту грань, которую ему строго-настрого запрещали переходить все, начиная от родителей и заканчивая теперь Аней. — Я ненавижу тебя, Геррет, слышишь?! Ненавижу, это все по твоей вине!       От отвращения к самому себе и безвыходности ситуации, мальчик присел на скамейку и впервые в своей жизни заплакал у всех на виду. Он опять все испортил. Но масштаб последствий на сей раз был непоправим и велик. Он снова кому-то испортил жизнь своим существованием. — Хэй, Геррет, не бери на себя вину. Ты ни в чем не виноват, — раздалось слева от него.       Рядом с ним присел следователь, перелистывая следственные протоколы. Подняв свои опухшие, заплаканные глаза на мужчину, мальчик уткнулся в пачку салфеток и стакан с водой. — Ты сделал все как надо, рано или поздно этого гада бы поймали и сдали полиции, ты лишь послужил катализатором. — Я испортил ей жизнь, господин следователь. Я плохой человек? — Не бери в голову, сейчас у неё шок и непонимание, но пройдёт время и она простит и поймёт тебя. Она сейчас невменяема и давать отчет своим действиям не в состоянии, это подтвердил эксперт в суде, сам же слышал.       Мальчик понуро опустил голову и повертел стакан в руках. Может быть он действительно ни в чем не виноват? Словно прочтя сомнение в его глазах, следователь потрепал парнишку по голове и, приобняв за плечо, сказал: — Геррет Гордон Гарденгор, ты точно самый смелый и умный парень из своей возрастной категории, которого я встречал! Когда ты давал показания в суде и на допросе, ты удивительно строил логические цепочки и доходчиво объяснял то, на что бы я сам никогда не обратил должного внимания. Знаешь, такие кадры как ты нам нужны. — Такие как я? — Держи, — просунув мальчику в руки свою визитку, он добавил, — не думал к нам в юношеский департамент пойти работать потом? Ты умеешь ставить важные вопросы и искать к ним ответы, в отличие от многих наших сотрудников. — Я даже не знаю, господин следователь, разве из меня может что-то годное выйти? — Разумеется, Геррет, разумеется, — присев на корточки прямо перед подростком, следователь с улыбкой продолжил, — настанет день, и ты встанешь на мое место, вот увидишь…

***

— Так вот как ты стал следователем, — потрясенно, скорее, для себя сказала Конрад. — Ими становятся не от хорошей жизни, Эдна. Я просто не мог терпеть такой произвол. — По этой причине ты такой… Вечно предусмотрительный? — Везде должны быть порядок и хоть какое-то соблюдение закона. Кто-то должен осуществлять контроль во всем, в противном случае я бы здесь не сидел живым. — Может быть, — мрачно отметила та, вспомнив, как закон в свое время предвзято отнесся к ее отцу, лишив ее последнего члена семьи, и далее спросила. — А вы с ней поддерживаете связь? — Связь? — Горько улыбнулся он. — Эдна, она сбросилась с крыши в тот же день с горя. А знаешь что самое худшее?       Девушка вопросительно и взволнованно посмотрела на него. В его глазах абсолютно ничего не отражалось, а улыбку он с лица так и не снял; перед ней сидел точно не Геррет, а сделанная под Геррета кукла с неприступной маской. — Экспертиза позднее показала, что она была беременна и, разумеется, от отца. Ты понимаешь, что я совершил грех? Я убил две жизни за раз, — хрипло прошептал он. — Ты ни в чем не виноват, Геррет, — заверила его девушка, но была тут же поставлена на место колким перебиванием. — Знаешь, сколько раз я слышал эту фразу, Эдна? Сотню раз! Но сколько бы я себе ее не повторял, груз вины все равно не скинуть с плеч! — Но ведь ты хотел сделать все как можно лучше, Геррет. — Зато получилось все как всегда — испортил всё. Не хотел я тебе ничего из этого говорить, но раз ты настаивала, то погляди теперь — перед тобой сидит убийца, — исподтишка посмеялся юноша. — И раскаяние здесь не поможет, их не вернуть.       Оперевшись локтями о колени, Геррет громко вздохнул и прикрыл лоб. Оба замолкли и сидели в абсолютной тишине. Были лишь слышны редкие проезжавшие машины и, если прислушаться ещё сильнее, то ещё и сбитое дыхание Геррета. Он явно нехотя раскрывался перед Эдной, за что последняя не могла осудить его, так как сама была в его положении.       Стоит отметить, что было в Эдне то, чего не было в Геррете — умение отпускать неприятные ситуации и относиться проще к плохим эпизодам своей жизни. По мере его рассказа он то нагибался вперед в кресле, желая поджать как в отрочестве под себя ноги, то резко выпрямлялся и сидел штырь до тех пор, пока воспоминания не вгоняли снова в дрожь. По нему было видно, что он боролся за свое самообладание, не давая плохим мыслям взять верх над разумом, однако со стороны это выглядело немного жалко. Впервые она видела его в более плачевном и разбитом состоянии, чем когда-либо. Не было никаких нотаций, замечаний, сарказма или его привычного раздраженного тона, как и не было, к ее ужасу, усталости.       В тишине она перебирала пальцы, словно пыталась в них что-то новое. С одной стороны, печально, что жизнь Геррета не такая безоблачная и серая, как думала Эдна, за это можно было бы похлопать его по плечу и, быть может, посоветовать сходить к психологу. С другой стороны, внутри нее пробивался непонятный жар и странные эмоции, дать описание которым не мог бы ни один психолог. — Что такое контроль, Эдна?       От знакомого писклявого голоса она испуганно слегка тряхнула плечами. Чтобы не дать трудам психолога и ее личным усилиям пойти насмарку, девушка прижала ладони к ушам и постаралась сфокусироваться на вышивке на своем больничном халате. Но голос словно и не думал отступать, наоборот, издевательски наступая на склеенное по осколкам сознание. — Эдна-а-а-а, я знаю, что ты меня слышишь! Чего такая грустная, а? Долго же меня не было, хех. — Проваливай! — Давай повеселимся как прежде! Раскачаем эту серую скучную берлогу, смотаемся на Луну и украдём что-нибудь в магазине! — Заткнись! Ещё тебя не хватало здесь, зачем ты опять вернулся?! — У-у-у, какой скучной ты стала, Эдна! Совсем потеряла все свое чувство юмора. — Чего тебе надо? Жизнь мне испортить снова хочешь? — Эдна, я же твой старый друг, Харви, разве ты забыла? Я здесь, чтобы веселить людей, по иным причинам я не возникаю. — Не надо меня веселить, я уже «навеселилась» вдоволь с тобой, теперь разгребаю последствия, как ты видишь. — А кто сказал, что я здесь для тебя? — Что? — Взгляни на своего дружка, Эдна, он в отчаянии, потому что слишком долго слушался правил. Почему бы тебе не растормошить его? — Словно бы я стала слушаться какого-то плюшевого кролика, да и будто бы ты заинтересованное здесь лицо. — Не забывай, Эдна, я часть тебя. Если я прошу тебя об этом, значит, твоё сознание сочло это верным решением. — Что ты хочешь? — Дай Геррету адреналин, которого он жаждет, заставь его забыть обо всем и не жалеть ни о чем! — Разве ему это поможет? Ему нужна поддержка в полной мере, помощь психолога, а не твои бредовые идеи! Проваливай, не хватало ещё поверху у тебя на поводу идти. — Ты говоришь совсем как он, где твой былой бунтарский дух? Прежняя Эдна ушла бы с головой в приключения и не задумывалась бы о нудных взрослых вещах. Кому нужен психолог, когда есть я? — Заткнись. Прежняя Эдна умерла вместе с тобой. Теперь я совершенно новый человек и мне не интересно слушать тебя. — Время идёт, хи-хи, тик-так, тик-так.… А твой друг раскисает только сильнее. Ты, конечно, подумай, но это не та ситуация, где нужно думать, надо действовать. — Откуда я могу знать, что тебе можно доверять? Ты много раз бросал меня в трудные минуты, в отличие от того же, черт возьми, Геррета. — Не узнаешь, пока не попробуешь. Дай сегодня мне постоять у руля, а не Геррету. И вскоре увидишь результат! Прежняя Эдна согласилась бы со мной.       Прежняя Эдна. Смакуя на вкус эту фразу, как старую милую сладость из детства, Конрад невольно встала и пристально стала наблюдать за Герретом. В чём-то Харви был прав, раз порядок и закон в свое время испортили жизнь им обоим, то почему бы не применить метод от противной стороны? Побывать по ту сторону баррикад, ощутить прилив безбашенной энергии и творить хаос в наслаждение собственному эго; ведь все эти действия приносили Эдне счастье в свое время, оттого и временно удерживали от суицида в душной палате годами. Нужна капля безумия в море спокойствия. Закон и порядок не помогли улучшить ни ей, ни ему положение дел, так почему бы не отдаться безумию всецело?       От такой мысли ее глаза перемкнуло с темного оттенка на яркий, а пальцы сняли резинку с волос и ободок. И ведь действительно, пора вернуться в свой предыдущий образ и затмить серость яркими красками. Возможно в обычные дни она и подавляла свое внутреннее «я», но сегодня вернётся прежняя Эдна. С тем же воспарившим юношеским максимализмом она подошла к нему и ровно заявила: — Знаешь, мои руки тоже в крови, — тем самым она невзначай взяла его за обе ладони. — Я тоже убила когда-то много народу и корила себя долгое время. Но один добрый человек помог мне встать с колен и идти дальше. — К чему ты это? — Нахмурившись, спросил Геррет. — Я к тому, — потянув его из кресла к себе, сказала Эдна, — что хочу помочь тебе справиться с этой проблемой. — Знаю, что нет смысла спрашивать, но как ты собираешься это сделать? — Заменой старых неприятных воспоминаний новыми, яркими и сочными, — улыбнулась она. — Однако, в своём стиле.       Исчезнув за дверью и не дав лишний раз Геррету усомниться в методах ее лечения, девушка вернулась со стаканом воды и маленькой упаковкой таблеток. — Что это? — Доктор прописал. Первое время на них и держалась, правда потом он перестал давать рецепт, пришлось обходиться без него. Подделывать подписи, к счастью, еще не разучилась, — хитро ухмыльнулась она. — Ты с ума сошла?! Они же вызывают привыкание! — Не будь таким скучным, пей лучше, — запихнув ему насильно в рот десять таблеток за раз и дав запить водой, она продолжила. — А теперь одевайся, нам надо развеяться.       С трудом проглотив все содержимое, во избежание рвотного рефлекса, Геррет ошарашено проследил за Эдной, скинувшей буквально всю свою одежду вплоть до белья при нем и скрывшейся за дверью спальни. Такого нонсенса он точно от неё не ожидал после напряженного разговора и тугого вечера. И от мысли, что сейчас в нем растворялись таблетки сомнительного состава, на душе становилось не легче, но, опять-таки, возвращаясь на 2 шага назад, он должен довериться ей, даже если ее действия кажутся экстраординарными. Ведь ему же Эдна доверила своё горе. — Чертовка…       В небольшом страхе от непонимания того, что же могут сделать с ним такие редкие таблетки, еще и в лошадиной дозе, Геррет на шатающихся ногах доковылял до кабинета. Другого выбора у него не было, а логика не была главным приоритетом на сегодняшний вечер — только чувства и эмоции.       Через пять минут оба уже стояли в прихожей: оба в чёрных джинсах и толстовках с капюшоном, напоминая подростков-наркоманов не только одеждой, но и усталым видом, кругами под глазами и дрожащим голосом. На лицах обоих были медицинские маски. — А маски-то то к чему? — Чтобы личности не установили. — А что мы собрались такого сегодня делать? — Нахмурившись, прохрипел Геррет. — Узнаешь, — загадочно бросила Конрад перед выходом.