Одиночество на двоих

— О чем думаешь? Она лениво перебирала фиолетовый локон волос между пальцами. Она всегда так делала, если глубоко впадала в мысли, и бросала его в мире материализма одного. Ему часто приходилось вытаскивать ее оттуда. — Да так… Задумалась о том, где она сейчас. Его лицо сразу омрачилось. Стряхнув пепел с сигареты, он повернул голову и уставился на нее. — Она в лучшем из миров, насколько, конечно, я могу сейчас судить. И ей там гораздо лучше, чем в монастыре. — Неужели ее удочерили? — Ага, уже как три года живет в другой семье. А тебе действительно есть дело до нее? — Нет, но… Хотелось бы узнать, чем она сейчас занимается и как поживает. Она была мне как сестра, а сейчас… — Она и имени твоего не вспомнит, да? Правда была слишком горькой. Отвернувшись от него, она потянулась за бокалом эля. Время было 4 часа утра. Шум музыки где-то внизу не утихал. Помещение было явно предназначено для сомнительной деятельности, но мало кто мог это доказать. С одной стороны здание выглядело как старенькое безобидное строение с малыми бизнесами мигрантов. Но мало кто догадывался, что за фасадом пищеблока прятались арендованные помещения левых радикальных групп. Главное правило: без раскрытия, без внешней жизни, без лишних сантиментов. Все строго в пределах гражданских активностей и немного безумия. Выглядело все подозрительно, но такие собрания и подрывная деятельность стали бальзамом на душу Эдны и отдушиной Геррета. Группа, где можно санкционировано разрушать все и привлекать внимание общественности? Прекрасно. Отсутствие жертв и целенаправленная экспозиция? Еще лучше. В такие вечера возникал шанс устраивать поджоги и побоища в уязвимых местах бюрократии (в том числе медицинской), которая, как бы то ни было, даже сопутствовала работе Юношеского департамента и поддерживала образ Геррета как ведущего следователя в интересах молодого общества. Больше скандальных заголовков, больше арестов коррупционеров, меньше нарушений прав и свобод. В этот раз они поступили гораздо мудрее, решив после массовых рейдов по городу расслабиться в специально отведенных зонах с заранее предусмотренным изолированным помещением, где они могли бы накуриваться и напиваться без вреда собственному (и чужому) имуществу. — Не думай о ней слишком много. Лучше сосредоточься на себе — ты теперь свободна, — Геррет погладил ее по плечу и спине, пытаясь привлечь внимание к себе обратно. Сегодня был особый день — день, когда Эдна больше не нуждалась в попечителе и была вольна принимать решения самостоятельно. Последние три года были достаточно тяжелыми с момента событий в монастыре. Множество визитов к психиатру, а позже и к психологу закончились реабилитацией ее сознания. Для общества она была обычной дееспособной здравомыслящей гражданкой, занимавшейся обыденной работой и хобби. Но в душе в ней сохранялась искра шизофренички, умевшей преподносить себя за счет харизмы и уверенности в себе. Впрочем, психиатры отметили стабильное состояние Эдны при условии постоянного приема лекарств и отказа от сильных возбудителей, которые бы могли выпотрошить все ее травмы. Под их длительными наблюдениями Эдна и Геррет смогли убедить суд в ее полной вменяемости. После снятия последних финансовых ограничений (и полного права подписи), он с гордостью вручил ей ее банковскую карту и неловко поднял вопрос о ее планах на жизнь. Сертификат об общем образовании получен, стабильный заработок присутствует, дееспособность возвращена. Не пора ли начать взлетать? Вопреки собственным страхам и желаниям Геррет даже предлагал ей найти место поближе к работе, если она возражала против сожительства и рвалась сепарироваться… О, как сильно прежняя Эдна бы согласилась с ним, сжигая вновь все мосты и уйдя в очередные приключения. Но разве она могла так поступить после 3 интенсивных лет совместного проживания? Оглядываясь назад на бессонные ночи, которые он проводил рядом с ней, не давая ей совершить суицид, ее терзало сильное чувство привязанности. Вспоминались и те вечера, когда он помогал ей готовиться к экзаменам для получения сертификата, и когда он отводил к психологу и нанимал на дом врачей при обратных приступах ПТСР. Он сделал все, чтобы она могла обосноваться в городе и смело вступить во взрослую осознанную жизнь. Она была безмерно благодарна ему за все его усилия, и едва ли знала разменную монету в знак благодарности за такой титанический труд. Но именно ее присутствие в его доме делало его жизнь ярче и с каждым месяцем он раскрывался ей с новой стороны. Его ОКР и закостенелый перфекционизм ничуть не смущали ее, дополняя ее агрессию. Диктовать ему условия быта и сожительства она не могла, но по ее лицу он ясно понял ответ и облегченно вздохнул. Их статус-кво сохранялся, оставляя все прежние условия игры. — Помнишь, ты обещал мне подарок в день, когда меня снимут с учета? — Даже не мечтай, — резко отрезал он. — Забудь о ней. Лучше попроси что-то другое, что более реализуемое. — Но я хочу увидеть ее. Хочу знать, что она в порядке и что никто не бьет ее. Хочу услышать ее голос и увидеть ее в целости и сохранности. — Я уже отсюда чувствую, как много проблем вызовет эта встреча. Перебравшись обратно к нему, она села сверху и посмотрела в его обкуренные глаза. Его руки гладили ее и хотели плавно перейти вверх, но она оторвала их от себя и приложила к лицу. — Я знаю, что ты тоже по ней тоскуешь. Не веди себя так наплевательски к ребенку, чью фотографию хранишь в своем портмоне, Геррет. Ты тоже думаешь о ней. — И что ты предлагаешь сделать? Забрать ее из нормальной благополучной семьи? — Откуда тебе знать, в какую семью она попала? А что если ей там плохо и больно? — Так даже если мы заберем ее, что с того? Мы оба не образцовые опекуны: я вечно на работе пропадаю, а ты,— только он хотел подобрать подходящее, но не задевающее чувства Эдны слово, как последняя его перебила. — Бывшая сумасшедшая, да, я прекрасно осведомлена об этом. Но мы могли бы хотя бы навестить ее и поболтать с ней. Она ведь недалеко находится? — В Вербене. — Может, навестим ее тогда на этих выходных? — Нет. Разве в этом есть смысл? — Ну, пожалуйста, Геррет. Я очень соскучилась и хочу просто проведать ее. Неужели нельзя? — Да, нельзя. В последний раз, когда вы виделись, она убила Марсела, а потом и тебя проклинала, приняв за галлюцинацию. Она явно все еще ненавидит тебя. — Нас обоих, к слову. Но ты только подумай: она видит нас, понимает, что мы все это время были настоящими и подумает… — «Спасибо большое, что испортили мне всю жизнь, гребанные ублюдки», да? — Твоя шарманка уже неактуальна, — проскрипела сквозь зубы Эдна, наклонившись к его лицу. — Да чего тебе стоит устроить встречу? — Как можно сделать столько ошибок в слове «интервенция», скажи мне, пожалуйста? Да, я скучаю по ней и тоже хочу увидеть ее, но из лучших побуждений стараюсь оставить ее в покое с ее любящей семьей. Радио играло на фоне. Most of freedom and of pleasure… — …Nothing ever lasts forever, — тихо прошептал Геррет. Конрад в очередной раз вздохнула. Сколько его не уговаривай, он все равно останется упрямым. Но в рукаве у нее всегда оставался один важный козырь, который она приберегла на случай провальных переговоров. Его чувство вины перед ней. — А ведь когда-то она считала тебя героем, Геррет. Лицом правосудия, которое бы защитило ее от настоятельницы и Марсела. А теперь ты кто? — Даже не начинай, Эдна. Если уж давишь на жалость, то взгляни хотя бы на себя в зеркале: вряд ли Лили хотела бы видеть такую Эдну перед собой, если уж не мертвую. Ты живое воплощение всех ее страхов из монастыря. Только на ум к девушке пришел весь словарный запас некогда живого Халгора, как ее осенила хитрая идея. Взяв стакан эля, она стала медленно лить напиток ему на шею, отчего Геррет слегка дрогнул. — И что ты делаешь? — Если мы поедем к Лили, я помогу тебе осуществить твою самую темную фантазию, о которой ты мне тогда рассказывал будучи под кайфом, — парировала девушка, неспешно вбирая остатки алкоголя с его кожи. — Одно твое слово и я сделаю все что нужно. — Ты не посмеешь, — тихо выдохнул Геррет, все еще не отпуская девушку. — Это уже нарушение наших договоренностей: не изменять пропорцию твоих и моих желаний. — Еще как посмею, — злорадно сказала девушка, приложив на сей раз кусочек льда к его ключице. — Потому что если это доставляет удовольствие тебе, значит и мне с этого есть плюс. Начав таять от высокой температуры тела, кубик льда скользнул по груди прямо по струе эля. Капризы Эдны никогда не кончались ничем хорошим, если Геррет откладывал их на второй план, а то и вовсе игнорировал. Хотя с того самого последнего раза, как они устроили пожар в балетном училище, они вдвоем обговорили конец ее желаний и начало его фантазий, поэтому зачастую проблем не возникало. Наоборот, скорее его подначивала личная похоть к безумству и экспериментам, а она знала в какую форму облечь его скрытую агрессию. Он наслаждался возможностью перестать быть примерным блюстителем закона и эталоном госслужащего и на секунду стать объектом общественного осуждения. Круши, ломай, уничтожай — тебя никто не остановит. В каждом рейде будь то с группой или раздельно от нее, они старались работать слаженно в дуэте. Иногда он был мозгом, а она штурмовиком, а иногда наоборот. Оба никогда не противились меняться ролями, позволяя друг другу насытиться последствиями своего героизма. Она знала на какие точки надавить, чтобы увидеть “того самого Геррета” во внештатном режиме. Его безумные глаза и редкая улыбка, пропитанные адреналином, были ее вдохновением равно как и его холодный расчет в обычные дни. И пока он задумывался над целесообразностью такой просьбы, Эдна тихо нашептывала ему на ухо то, чего он желал больше всего услышать. — Ну давай же, Геррет, — ее руки опускались все ниже и ниже. — Мы сделаем это вместе, прямо как ты хочешь. Я обеспечу всем необходимым, за тобой же — воплощение. Мы сделаем все что ты мне тогда рассказывал… Желание осуществить свою самую грязную мечту проявлялось все сильнее, а тело готово было разорваться на части от выпитого. Перед глазами мелькали несуразные фантазии, отдававшиеся импульсом по всему телу. — Ладно, я посмотрю что можно сделать, — наконец сдался он. — Но при одном условии. Он взял ее лицо в свои ладони и приблизил к себе. — Мы не будем контактировать с ней. Ты не будешь разговаривать с ней. И как только мы убедимся, что с ней все в порядке, мы тут же вернемся обратно в город. Без инициатив и вольностей. — Договорились, — ее губы растянулись в улыбке.

***

Центральный вокзал Берлина. 08:20. Пока монотонный голос объявлял об очередной задержке поезда, люди спешно перемещались между платформами, волоча шумные чемоданы. Суматоха была знатная, движение хаотичным. Учитывая, что это были выходные, аншлаг был обеспечен еще с 4 утра. Эдна жадно потягивала стакан воды, пока Геррет искал нужную платформу, игнорируя головную боль и сильную тошноту. Ее сердце трепетало от волнения и предвкушения скорой встречи. Их разделяли всего несколько часов до того, как она встретится наконец с ней. Интересно, какая у нее будет реакция? Узнает ли она их или же пройдет мимо? А даже если узнает, как ей стоит поступить? Она же не накинется с ножом на них с Герретом? Окружавшие их люди возле стенда старательно обходили Геррета, кидая косые взгляды, но не более. Если бы Лили увидела их такими, вряд ли бы она в них признала призраков прошлого. Уж слишком сильно они оба изменились за последние 3 года: святая папесса Эдна и Геррет Дерден. Вид у обоих был приличным для тех, кто только прошлой ночью запивали вино шнапсом на спор и вершили возмездие на улице, чего не скажешь еще 2 часа назад. Утренние сборы начались с сильного похмелья и попыток перебороть себя и встать. Геррету пришлось хуже из них двоих, но он приложил все усилия, чтобы растолкать ее и исчезнуть в гостиной в поисках лекарств. Эдна долго приходила в себя под холодным душем, пока Геррет в спешке глотал обезболивающее. Холодная вода частично помогла проснуться и прийти в себя, но общее состояние было все еще гадким и голова кружилась. Казалось, сознание парит где-то высоко над землей и делает резкие выпады вниз, а затем снова вверх и вниз… Выйдя из душа, девушка позвала его и встала перед гардеробом в поисках посредственной одежды. "— Что там по Лили? — Адрес вывел маркером на документах. Тихий пригород, частный сектор. Население в несколько тысяч человек, но это не точно. Район проживания достаточно… Набожный. — Это хорошо? — В ежеквартальных отчетах местной администрации города ничего особенного, мелкое хулиганство, да и то больше туристами, чем местными. Хотя в последнем отчете, что я читал в архиве, была парочка интересных случаев… — Меня не интересует делопроизводство, Томас, что по ней конкретно еще есть? — Живет в семье пастора, довольно религиозная консервативная семья. Посещает местную приходскую школу, состоит даже в обществе юных скаутов. Основной уклон ее жизни пока что носит религиозный характер, вызовов в школу не нашел в отчетах. — Хм… Значит она нашла себя в религии? — Чего ты ожидал от нее, Геррет? После случившегося с ней дерьма удивительно, что она не слетела с катушек. Хорошо хоть в таксидермию не ушла с головой или препарирование животных. — Меня скорее удивляет не это, а то что ее выбрала именно религиозная семья. С ее досье это звучит несколько странно. Хотя… возможно это именно то, что она так долго хотела. — Лучше радуйся, что это пастор и его жена, а не какие-то наркозависимые алкоголики или сумасшедшие. Кстати, ты утром такую интересную облаву пропустил! — Что там было? Я утром проводил допрос, а потом был на выезде в деловом районе. — Кто-то возле мэрии недавно оставил чемодан с ноутбуком, который принадлежал третьему секретарю мэра. Внутри столько мерзкого дерьма было, что у Розенберга из оперативной группы все еще желудок сводит от некоторых видеоматериалов. Суд выдал ордер на арест и этого больного ублюдка удалось задержать. — Надеюсь в тюрьме ему будет несладко. — Судья Ланге редко когда жалеет таких как он. Но мне все еще интересно откуда взялся чемодан и кто его там оставил… Эй, чего это ты так улыбаешься? Есть кто на примете? — Вовсе нет, Томас. Даже не знаю кто бы это мог быть…” Встреча обещала быть явно не из легких. Надо выглядеть достойно и отнюдь не опошляюще. Стоило вычеркнуть образ прежней Эдны, бывшей сумасшедшей наркоманки и убийцы. Влияние Геррета оставалось заметным, и, несмотря на их частые рейды по городу, она сохраняла теплый уютный шарм. Что-то из простого, а что-то из светского… Подобного содержимого было много в шкафу, деля полки с редкими яркими нарядами. Но руки потянулись к простому бежевому платью. — Стиль западных пятидесятых? В проеме стоял обнаженный Геррет, активно обтиравший волосы полотенцем. Вид у него был ничуть не лучше, чем вчера ночью: красные глаза и круги под ними, отеки по всему телу и красивые на взгляд Эдны гематомы. За последние полгода он изрядно изменился… Сложно сказать в лучшую или худшую сторону, все зависело от мировоззрения обозревателя. Коллеги отмечали его расслабленный и более фривольный вид с вечного похмелья, что, впрочем, эффективность его работы никак не понижало. В чем-то он начал даже выделяться, скинув с себя образ одинокого трудоголика и чванливого лицемера. Тот же самый пиджак он скидывал с себя на работе при первой же возможности, галстук был ослаблен, волосы взлохмаченные, а татуировки он даже перестал прятать. Преимущественно темный стиль стал залогом всех перемен: если раньше черная одежда носила исключительно классический характер, то сейчас больше напоминал небрежный стиль панка. Людям вне службы он казался еще более нестандартным и пугающим, кого уж точно нельзя подпускать к работе с детьми. Но у спасенных им детей было свое мнение на этот счет, особенно когда они толпой радостно выбегали из приюта к нему, расспрашивали увлеченно про работу и рассматривали его табельное оружие. Одним словом, от чопорного Геррета из монастыря Игнац тоже практически ничего не осталось. — Она не может видеть меня такой. Чем меньше я буду выделяться из толпы, тем лучше. — Тогда надень пиджак или рубашку сверху, твои шрамы на запястьях видны. — Ну а тебе стоило бы надеть что-то темное или цветное, твои татуировки проглядывают сквозь светлое. Они многозначительно переглянулись прежде чем громко рассмеяться. Привычный день в сумасшедшем доме. В итоге на нем была простая черная футболка с белой рубашкой и брюки, а на ней кардиган с платьем. Все следы усталости и болезненности Эдна скрыла макияжем, Геррет же натянул солнцезащитные очки. Как только вагон тронулся с места, девушка уснула, прислонившись к его плечу. Гарденгор задумчиво смотрел в окно, избегая приступов тошноты и пытался расслабиться. Его радовало, что хотя бы сейчас ему не придется держать руки на баранке и выполнять прихоти начальства после очередного скандального рейда. В сознании всплывали лишь цифры из отчета и диалог с коллегой. "— Что у нее со здоровьем? Без эксцессов? — Не наблюдалось. За ней присматривает нанятый адвокат, которой навещает ее каждую неделю. С его слов ничего подозрительного не происходит, Лили ведет жизнь обычного подростка. — Адвокат не психолог. Как давно проводился анамнез? — Хм… Наш отдел связывался с местным центром помощи и даже с полицией. Вроде как анамнез проводили полгода назад, но точной информации не назову. Даже полиция не докладывала ничего, что слегка странно. Пару раз для формальности они отправляли мне что-то вроде базового протокола, но по содержанию он пуст. — Вроде? Неужели подробного заключения нет? — Кажется прикладывали к копиям, но среди приложений я его не нашел. Постараюсь найти, если дашь время. — Ты хоть в чем-то уверен? — Сложно судить, учитывая о ком идет речь, Геррет. Сам же вел ее дело и знаешь прекрасно как начальство тогда хотело избавиться от этой проблемы: куда угодно, лишь бы не на первую страницу газеты. Департаменту в плюс к репутации, нам же разгребать завалы. — Да плевать на репутацию, этот адвокат в первую очередь должен был трясти с медиков экспертизу. Тебе не кажется подозрительным, что за полгода ни одного медицинского документа не было прислано нам? Она на жестких препаратах должна сидеть, а у нас в приложении даже рецептурного листа нет. Не молитвами же они удерживают цербера на цепи. — Геррет, это же провинция, там всё проще, не усложняй себе жизнь. Люди доверяют друг другу. Если адвокат говорит, что девочка в порядке, значит, она в порядке. Зачем им плодить бюрократию, если всё и так работает? — В нашем Департаменте “так” ничего не работает. Система надзора за такими детьми не может пускаться на самотек длительными задержками. Пускай отчитываются как положено, иначе рецидивиста породят. — Любишь же ты искать дерьмо даже в банке с вареньем. Ладно, остынь. Как освобожусь я попробую найти результаты экспертизы и последние заключения медиков, но не жди там откровений. Скорее всего, местный врач просто вышел в отпуск и не вернулся. — Стоило ее оставить в том приюте, чем оставлять на попечении этих идиотов. — Чего ты хочешь? Благодаря приюту она хоть как-то смогла отмазаться от вечной психиатрии и нашла свое пристанище в религии в глухой деревне. Согласись, она могла так и нитки на рукаве смирительной рубашки считать, но зато под присмотром “великого” Геррета. Не будь занудой, пожалуйста. — Быть занудой — моя работа. Направь мне все документы какие найдешь потом. Я так понимаю ее медицинскую карту ты тоже не видел? — Эй, ты спросил у меня об этом накануне выходных! Знаешь ли не ты один здесь вкалываешь, Геррет, у меня своих дел полно в отделе помимо твоих странных запросов. Нет, я еще не обращался в базу, сам же знаешь как долго они обрабатывают любые рабочие запросы. — Как скажешь, но делай что прошу. Я последний месяц за тебя переделывал все исходящие документы, поэтому за тобой должок, Томас. — Да я уже понял, что у тебя опять зуд в заднице по поводу Лили возник. Но на кой черт тебе это всё? Ты же все равно избегаешь ее и отказался вести опеку над ней после той истории с Марселом. — Это меньшее что я могу сделать для нее..."

***

Вербен. Час дня. Несмотря на солнцепек на улице, ветер обдувал со всех сторон легкое штапельное платье. Яркие цветы красивым узором разбредались на розовой ткани. Волосы как всегда были заплетены в две золотые косы, разве что не хватало надоедливого розового банта на голове, коий был заменен двумя более изящными бантами-завязками. На ногах красовались недавно купленные белоснежные босоножки и белые гольфы, а руки были прикрыты длинным рукавом наряда по заветам полиции нравственности. Детская площадка была относительно тихой и безлюдной. Дети неуклюже перебегали от одних качель к другим, пока подростки где-то вдали играли в футбол у поля и кричали невнятные лозунги. — Эй, не хочешь порисовать на асфальте? Мама купила мне такие крутые мелки вчера! Девочка оторвалась от мячика и широко улыбнулась. Схватив младшую подругу за руку, она вприпрыжку побежала к мелкам. Схватив по несколько любимых цветов, они начали рисовать очертания радуги и смеялись с кривых рисунков друг друга. Ее руки упорно выводили розовое облако с милым белым зайчиком на нем и пририсовывала рядом сердечки, а позже и вовсе целое поле кривых счастливых животных. Ее маленькая подруга то и дело хихикала, глядя на рисунки, и добавляла смешных деталей, делая рисунок несуразным. — А можешь поделиться розовым? Я тебе взамен фиолетовый дам или хочешь серый? Девочка поморщила нос при виде этих двух цветов и мотнула головой. Серый и фиолетовый... Какие же неприятные оттенки! Лучше розового цвета и всех его оттенков ничего не будет. Ах, если бы весь мир мог погрузиться в розовую краску!... Оба ребенка просидели так у асфальта, рисуя сложные узоры, пока девочку помладше не окликнули взрослые с другого конца площадки. — Меня кажется мама зовет, я, пожалуй, пойду. Девочка на прощание обнялась с подругой и продолжила играться с лежавшим рядом мячиком. Он был розовым, блестящим и местами проглядывали рисунки единорогов. Она любила его больше всего на свете, в нем сочеталось все то, что ей нравилось. По крайней мере иных опций она не знала. Ничего мужского и тусклого, только девчачье и только розовое! Так говорил ей отец — ничего из чуждого и темного, ее светлый разум заслуживает всего самого лучшего! Мячик бодро прыгал на площадке, которая заметно опустела. Многие люди с наступлением жары уходили домой, а кто-то торопился в церковь, которая звоном колокола зазывала людей. Ей бы тоже стоило собираться домой, мама наверняка приготовила вкусный обед и они проведут вместе время. Ах, мама… Сердце девочки начало таять при одной только мысли об этой чудесной женщине и ее нежных руках. Сложно было измерить трепетные чувства, которые она испытывала к этой женщине. Вспоминать как она всю жизнь любила ее и заботилась о ней и сколько усилий вложила в то, чтобы у нее все было. Девочка обожала те вечера, когда они оставались с мамой одни и та обнимала ее крепко-крепко. Мама обнимала ее так, пока та не уснет или папа не придет. Иногда с приходом папы последний присоединялся к объятиям и она чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Столько любви и ласки, чего же еще может желать ребенок 10 лет? А еще она прекрасно помнила те прекрасные дни когда папа в свободные дни дома мог начать катать ее на спине или кружить по всей комнате. Ее смех по всему району разносился, заражая других, несмотря на ворчание мамы и просьбы быть потише. Жизнь прекрасна. По мере счастливых размышлений девочки игра в мячик казалась все более и более интенсивной. С каждым новым броском он поднимался все выше и выше, куда могли только птицы достать. Ах, вот бы ей стать птичкой и улететь куда-нибудь на один денек… Но за очередным мечтательным вздохом девочка не заметила, как мячик больно ударил ее по голове и откатился в сторонку. Потерев ушибленное место, девочка начала растерянно озираться в поисках негодного мяча и увидела их. Две фигуры стояли на другом конце площадки, которые явно не меньше пяти минут стояли и пялились на нее. Молодая девушка в дивном наряде, какой ее мать носила в церковь, и молодой мужчина в рубашке, который уже держал в руках ее мячик. Два странных человека, чьи лица при ярком солнечном блике были смазаны и закрыты. Эдна побледнела сильнее Геррета и вцепилась ему в рукав. Это была она. В ярком и чересчур ванильном розовом наряде, с золотыми косами, в бантиках и с вечно глупым выражением лица. Ее прежняя любимая Лили. — Это она… Геррет, это она! Мужчина больно сжал ее ладонь свободной рукой. — Тише ты, спугнешь ее! — Злобно прошипел он. — Кажется, она нас заметила… Все прежние запреты и условия Геррета были погребены заживо при кульминации их совместных долгих терзаний совести. Лили стояла перед ними, неуверенно подходя все ближе и ближе, словно пытаясь разглядеть и не веря своим глазам. Эдна покрылась испариной, ее ладони потели при мертвой хватке парня от напряжения. Геррет осторожно протянул девочке мячик. Лили пристально рассматривала его лицо, находившееся все это время в тени. Невозможно было точно передать, какие эмоции были на ее лице, но радости в них было мало заметно, скорее… Смятение? Шок? — Лили, — выдохнула Эдна и протянула руку к ее плечу в знак приветствия. — Как же долго мы не виделись… Девочка округлила глаза, перейдя уже к детальному обзору Эдны, и выдала то, что даже сам Геррет не ожидал услышать: — Кто вы? Настала очередь Эдны удивляться, а Геррета хмуриться. Она не помнила их совсем? — Лили, — Конрад подошла поближе, чтобы обнять девочку, но Геррет ее вновь отдернул. — Это же я, Эдна. Разве ты не помнишь меня? — Эм… Девочка неловко отпрянула от Конрад, сохраняя дистанцию. По лицу девочки было видно, как она напрягала усиленно все извилины, какие у нее были, но результатов не наблюдалось. Девочка лишь понуро мотала головой и пожимала плечами. Кто эти незнакомцы? Чего они хотели? От осознания плачевности всей ситуации тошнило. Единственный Геррет не проронил ни слова, пытаясь найти хоть какое-то логическое обоснование ее странной амнезии. Обратный гипноз? ПТСР? Амнезия? Черепно-мозговая травма? Должно же быть точное определение ее сознания. Может психиатр в приюте отрабатывал каждый цент и выбелил всю память? Или это все тянется с самого монастыря? Интересно, помнила ли Лили Марсела и свои кровавые похождения в монастыре… — Давай я попробую лучше, — сказал Геррет и медленно с показательным дружелюбием наклонился к девочке для разговора. — Ты правда не знаешь кто мы? Это была заведомо проигрышная битва. Девочка деловито крутила в руках мяч, все быстрее теряя интерес к странным незнакомцам и желая вернуться обратно к игре. Действительно, чего они пристали к ней с этими глупыми вопросами? Словно она стала бы врать взрослому человеку! — Я вас не знаю… Мне родители говорили никогда не разговаривать с незнакомцами, — девочка шмыгнула носом, поправляя грязными руками сальные от пота волосы. — А как вас зовут? — Я Геррет, а это Эдна. Мы… Геррет запнулся, впервые не зная как толком представиться, хотя по работе это было дело привычки. И правда, а кем они вообще Лили приходились? Друзьями? Возможно Эдну можно было еще счесть за сомнительную подругу, таившую личину манипулятора и шизофреника. Но сам он кто? Странный одноклассник-переросток? Ученик бывшей приходской школы? Следователь под прикрытием? Как еще можно было представиться, не упоминая травмирующие детали прошлого, если это единственное, что сближало их? — Вы туристы? — Скучающе уточнила девочка. — Ага, решили посмотреть на лесные красоты, — ловко подхватила Эдна. — Ты местная? — А, понятно, — протянула Лили, от скуки играя с кончиком своей косички. — Я здесь живу с папой и мамой. К нам часто приезжают туристы и еще герр Адвокат из Котбуса с вкусным печеньем… — Герр Адвокат? — Настороженно спросила девушка, переглянувшись с Герретом. — Да, он часто гостит у нас дома, а еще столько серьезных, но щедрых дядюшек! Они столько подарков приносят с собой, когда посещают нашу церковь, вы бы знали! У нас много гостей дома бывает, хотя моя мама не всегда рада им. Зато они мне много кукол дарят, хотите покажу вам свою коллекцию? Девочка мгновенно перешла из состояния умирающей тоски к энергичной радости. Информации было много, но подана она была невпопад, точно как обрывок бредового сна. Лили раскачивалась на носочках, продолжая увлеченно рассказывать что-то о своих куклах, но Эдне с Герретом было не до ее лепета. Вернее сказать не до содержания, а до формы. Лили тараторила без остановки, делая мелкие паузы для вдоха и воодушевленно продолжала рассказывать дальше что-то про свои любимые игры и сладости. Контраст был слишком сильным. А это точно была та Лили, которую они помнили с монастыря? Та девочка, которая стеснялась при Эдне и Геррете говорить? Та девочка, которая даже отпор грубиянам не могла дать? Та девочка, которая даже в стрессе и панике лишь мычала и хныкала? — А как долго ты живешь здесь с родителями? Девочка внезапно замолкла и удивленно склонила голову, округлив голубые глаза. — Я всегда здесь жила с папой и мамой, а что? Всю жизнь? Над ней явно хорошо поработали. Только Геррет хотел задать еще несколько наводящих вопросов, как его преждевременный допрос прервал чей-то встревоженный возглас. — Лили! К ним приближалась женщина средних лет в платье и с сумкой продуктов. — Мама! К внимательности Эдны на лице у девочки мелькнуло сразу несколько странных эмоций, прежде чем она решилась отпрянуть от незнакомцев и броситься в руки приемной матери. — Сколько раз мы говорили тебе не говорить с незнакомцами? — Устало вздохнула незнакомка, поправляя сбившиеся из кос волосы у дочери. Вблизи ее лицо казалось изящнее несмотря на сугубо религиозный образ. Короткие волосы идеально завиты и убраны назад, серые глаза сканировали лица приезжих, а мягкие руки осторожно завели девочку за спину. — Кто вы? — Геррет Гордон Гарденгор, следователь из Юношеского Департамента, — Геррет выставил руку для пожатия, сменив привычный шепот на безэмоциональный тембр голоса, и показал удостоверение. — А это моя коллега Эдна Конрад, сотрудник центра поддержки. Конрад вслед за ним вытащила из сумки свое служебное удостоверение, скопировав ауру Геррета и сделав серьезный вид, хотя секунду назад еще готова была в порыве чувств броситься обнимать Лили. Оценивающий взгляд незнакомки сразу переменился на запредельную вежливость. — Надо же… Приятно, познакомиться, герр Гарденгор и фрау Конрад. Вы здесь по работе? — Да, мы проводим внеплановую проверку условий проживания подопечных, переданных в другие земли, и сверяемся с записями последних отчетных периодов. По такому случаю вы не возражаете, если я задам пару вопросов? — Разумеется нет, — засмеялась женщина. — Но может быть вы заглянете к нам на чай тогда? За чашкой чая я и мой муж с удовольствием ответим на все вопросы. Геррет и Эдна переглянулись. Это был их шанс.