paper hearts

Их тела сшиты через вены, у них одни лёгкие на двоих, как и ощущения, поделённые пополам с точностью до миллиметра. Их разум — большой вакуум, поглощающий все эмоции, не ведающий и не знающий, что они обойдутся и без него, что он вовсе не нужен им сейчас, когда дыхание опаляет шею, покрывая кожу невидимой плёнкой чужого-родного дыхания, когда касания — ожоги, приятные и ласкающие. Их глаза, как встреча палящего огня с озорной ланью, гипнотизируют, манят, вовлекают настолько, что заходится сердце и не можется (читай: не хочется) дышать. Нацу толкается размеренно, цепляясь кончиком языка за мочку уха, но Люси ощущается, будто он вылизывает каждый её нерв. Темп, как и биение двух сердец, спокойное, но оба ощущают дикое, неконтролируемое пламя, разливающееся по венам патокой. Нацу смотрит в глаза напротив с вопросом и видит ответ на все вопросы разом, читает сквозь притягивание за поясницу ногами скромное, но такое томное: «да». И ускоряется до выступающей испарины у виска, до утопающего в стонах скрипа кровати, до сжимания простыней изящным маникюром и тонкими пальцами. Миссионерская поза позволяет слиться воедино, чувствуя друг друга взглядами. Люси тает в его руках лавой, когда он слегка приподнимает её над, и смаргивает слёзы, когда он входит весь. Вместо «извини» — шершавым языком по щекам, слизывая с лица океан, и влажной дорожкой вниз, до яремной ямочки выпирающих ключиц. Так, как хочет он и как любит она. Вместо «люблю» — пальцами по позвонкам, до двух впадин на пояснице. Вместо «хочу» — поцелуй сквозь стон, ноготками по крепкой спине с игривым, почти ребяческим нажимом и ехидностью в шоколадных глазах. И это бьёт по вискам изнутри, лишает всяких внутренних замков и открывает настежь все двери — вот, смотри, открыты. И Нацу, будто путник в пустыне, впивается в губы Люси, как в единственное спасение, как единственную каплю воды, способную лишить рассудка. Прокусывает нежную кожу до первых капель красного дурманящего вина с металлическим привкусом, проводит языком по зубам, мысленно считая, и Люси вовсе не робко отвечает, замирая, наслаждаясь спесью нежности и похоти, и отстраняется, чувствуя, как сердце до глухого стука бьётся о рёбра. И думает, что любит. Нацу чувствует нажим на плечи и, недолго думая, исполняет, ложась на кровать спиной и наблюдая, как она придавливает его бёдра своими, с нескрываемым триумфом заглядывая ему в глаза. Наклонившись, будто вишенку с готового, такого желанного торта, она срывает с его губ поцелуй, двигаясь ниже, к шее, чувствуя, как кровь в чужой артерии бушует, и кусает, оставляя заметный след. Её след. Нацу ощущает зуд внизу живота, и удивлённо распахивает глаза, когда чувствует, как она оставляет на нём метки. И просто растягивается в улыбке, ожидая, что будет дальше. Ему нравится — вот так, снизу, когда принцесса вылизывает его запотевшую кожу, без стеснения блуждая руками по телу, подцепляя ноготками каждый миллиметр. Она же видит под собой Аполлона, которого ей катастрофически мало, которым не насытишься, кажется, никогда. Желваки, появившиеся от напряжённо стиснутой челюсти в нетерпении, линия подбородка, вздутая вена на шее, пот, стекающий по ней до ямочки меж ключиц, тёмно-шоколадные капли сосков и крепкие, почти каменные мускулы, разомлевшие сейчас, в момент воссоединения. Его грудь вздымается тяжело и Люси понимает, что пора и продолжить. Потеревшись ягодицами о возбуждение Нацу, она даёт сигнал, который он, естественно, ловит тут же, за миг подмяв её под себя. А Люси лишь дивится тому, что сделала: следы от её укусов ожерельем легли на его шею и, обняв Нацу щиколотками за поясницу, вжимается в него с силой, не отпуская и тычется носом в изгиб плеча, ощущая, как всё внизу горит и удивляется, что не сгорает. Нацу вжимает Люси в постель с такой силой, с таким диким желанием в глазах, что она тут же подхватывает и стонет в голос, с хрипотцой и до исполосованной спины. Волосы растрёпаны и прилипают к влажному лбу, а в голове ритмично бьётся мысль, что единение душ — не миф. И как бы ища такие же мысли в его голове, она припадает к его губам, заглатывая рык, вырвавшийся, когда она на мгновение остановилась, насаживаясь полностью, до цветных всполохов в его закрытых веках, до выдоха, полного истомы и немного — пара, тут же растворившегося. И Нацу думает знает, что Люси Хартфилия — его гибель и спасение, его персональный демон и ангел-хранитель. И, перевернув, вдолбил её в матрац, заставив выставить округлые ягодицы на его растерзание. Дыхание спёрло, грудь билась о простынь, в глазах — фейерверки и тысячи звёзд загораются и сгорают заживо. Нацу надрывно дышит, рычит, весь из себя ручной зверь — смотрите, только не гладьте. Люси стонет под ним истерично, задыхаясь и срываясь на крик, до белых костяшек фаланг, и чувствует, как огонь разливается по всему телу, разогревая кровь до самых высоких температур. Она ощущает себя маленькой бомбой, готовой вот-вот взорваться, стоит ему захотеть. И он хочет. Наклонившись, кусает за затылок, и Люси заполняется его семенем, и кончает следом, зажмуривая веки, с его именем на устах. Обмякнув, падает на постель, чувствуя, как он укладывается сзади, зализывая свежую рану, и она оборачивается, заглядывая в бесконечную тьму глаз напротив, видя, как в них плещется нежность и светится искра. Рука, коснувшись скулы, очерчивает контур челюсти, цепляясь большим пальцем за нижнюю губу и оттягивая её, слегка касаясь ногтём резца. И Нацу, нежно взяв за запястье, целует с неподдельной заботой тыльную сторону, притягивая её руку к себе, вдыхая запах сросшихся тел. И понимая, что они оба сошли с ума от любви.