strange question

      Идет вторая неделя подготовки к их следующему камбэку. Каждый из ребят работает в поте лица, прогоняя танцы и песни по миллионному кругу.       — Нет, Тэхен, ты слишком спешишь, заново! — хореограф перематывает на начало заглавный трек нового альбома и ребята устало плетутся на исходные позиции.       — Интересно, а собственная песня может задолбать настолько, что от нее начинает тошнить?.. — задумчиво спрашивает Юнги, мутным взглядом обводя танцзал.       — Может… — на выдохе бормочет Джун, а Тэхен виновато смотрит на хенов.       Через почти три часа ребята, наконец, выползают, в буквальном смысле, из здания компании и падают на сидения автомобиля, как всегда поджидающего их у входа. Время давно перевалило за полночь и ребята осознают, что на сон остается максимум часа три и то, если удастся уговорить менеджера разбудить их на час позже обычного.       В салоне машины стоит тишина, даже Тэхен, вечно переполненный энергией, молчит и пялится в окно на тихие и безлюдные, в такой час, улицы Сеула. Юнги посапывает на плече Джина, его ресницы периодически подрагивают, будто он видит не слишком приятный сон. Намджун строчит что-то у себя в телефоне, скорее всего сообщение для Арми в твиттере или на фан-кафе, на его лице блуждает усталая улыбка. Хосок, свернувшись где-то на задних сидениях, пытается бороться с сонливостью, постоянно вздрагивая, как воробей, и похлопывая себя по щекам. Чимин пустым взглядом пялится в полоток машины, откинув, перекрашенную в светло-светло русый, голову на подголовник.       И только младший, удивительно бодрый и довольный жизнью, воткнув в уши наушники, притопывает в такт играющей мелодии.       — Он демон, — неожиданно фыркает, проснувшийся от достаточно резкого поворота, Шуга, кивая на макнэ.       — Тот еще, — хихикает Пак и переводит взгляд на младшего Чона.       После того случая в ванной прошло уже больше месяца и в их отношениях…не произошло ничего. Будто бы и не было того разговора и признания. Чимин недовольно хмурится и обиженно поджимает губы. Чонгук абсолютно никак не реагирует на Пака, словно его и не существует вовсе. Нет, макнэ не игнорирует старшего, но и не относится как-то по-особенному.       Все это слишком странно и Чимин запутался, нужно бы поговорить с младшим, но сил не остается совершенно. Да и в конце концов это Гук все начал, а теперь ходит с видом, а-ля «я вообще не понимаю чего ты на меня так смотришь, хен», когда Чим кидает сердитые и недовольные взгляды в сторону макнэ.       А Чонгук в свою очередь вообще на блондинистого хена смотреть не может, слишком велико смущение. Младший снова и снова вспоминает тот вечер и каждый раз чувствует как кончики ушей заливает краска. Нет, Чон ни в коем случае не отказывается от своих слов, он действительно чувствует к хену что-то, что-то большое и теплое, что-то, что заставляет ускоряться пульс и от чего перехватывает дыхание. Но у макнэ такое впервые, слишком сильные эмоции, слишком яркие желания и просто слишком.       Именно поэтому Гук решает сначала разобраться в себе, а потом уже поговорить с хеном. Довольный принятым решением, Чон полностью погружается в начавшийся промоушен, выкидывая на время все «лишние» мысли из головы.

***

      Все резко меняется в тот момент, когда Чимин неожиданно падает на сцене в обморок, как позже выясняется — из-за сильного истощения. Хены в панике носятся по общежитию, собирая вещи Пака, которые будут ему нужны на время нахождения блондина в больнице. Джин пол-вечера торчит на кухне, наготавливая еды, кажется, на всю южнокорейскую армию. Тэхен заполняет уже вторую сумку всякой лабудой, которая, по его мнению, просто необходима в больнице. На вопрос, зачем Чимину очки в форме жирафа, заданный Юнги, Тэхен отвечает красноречивым молчанием.       Хоби и Чонгук тем временем торчат рядом с болеющим, доканывая того вопросами, типа «Как ты себя чувствуешь?» или «Может тебе принести воды/апельсинов/шоколада/игрушечных пони?»       — Нахрена мне пони, хен? — удивленно спрашивает Чим, глядя на Хоупа.       — Ну… они милые, — улыбается старший, на что Пак закатывает глаза, отвечая на улыбку хена.       Если честно, он уже устал немного от такого количества внимания к своей персоне, сейчас ему хочется тишины, спокойствия, вкусной еды и как можно больше сна, ну и чтобы макнэ перестал вести себя как придурок, но это уже, похоже, из разряда фантастики.       — Хен, езжай домой, я тут сам справлюсь, а скоро уже и Джин приедет, а то там Юнги-хен уже наверное всю общагу продымил, — Гук усмехается, когда Чон-старший ойкает, а затем спешно собирается, почти душит Чимина в объятиях, при этом беспрестанно извиняясь, и вылетает за дверь, бубня что-то о дурных привычках и отсутствии понятия «мера» у вышеупомянутого брюнета.       — Спасибо, Гуки, — Пак устало выдыхает и опускается на подушки, потому что спина затекла и нещадно ноет из-за долгого нахождения в неудобном положении.       — Не за что, хен…       В палате повисает какая-то неловкая тишина. Чимин думает о том, как же он сейчас хочет остаться один и, наконец, поспать, а Чонгук хочет кинуться к старшему с объятиями и беспрерывно шептать о том, как же он волновался за него, когда тот упал.       — Чимин-хен… — голос у макнэ срывается, — Хе-е-ен, я так переживал! Ты больше никогда не можешь падать в обмороки, я тебе запрещаю!       Пак поворачивает голову в сторону Чона и удивленно смотрит на него, а затем заливисто смеется, глядя на обиженное выражение лица младшего. Напряжение вдруг резко отпускает и макнэ улыбается в ответ, залипая на глаза-щелочки и милые пальчики хена, прикрывающие пухлые губы.       — Чим, прости меня за этот месяц, я… — неуверенно начинает младший, но блондин резко прерывает его, опуская палец на губы Чонгука.       — Я понимаю, все хорошо, Гук~а, все хорошо…       Будто в замедленной съемке Чон видит как расстояние между их лицами сокращается, чувствует, как на его шею опускается рука хена. Гук прикрывает глаза, дыхание перехватывает, а губы начинает колоть в предвкушении. Кажется, даже секундная стрелка часов замирает, а мир вокруг перестает существовать. Ворвись сейчас сюда все мемберы во главе с Бан Шихеком, Чонгук бы даже бровью не повел.       Чимин беззвучно усмехается с забавного лица макнэ и, наконец, нежно касается своими губами губ брюнета. Тот рвано выдыхает и совершенно неожиданно перехватывает инициативу, медленно, будто на пробу, проводя языком по губам старшего.       Пак удивленно ахает, когда младший, не прерывая поцелуя пересаживается к нему на кровать и крепко обхватывает блондина за талию, прижимая ближе к себе. Чонгук мягко надавливает ему на подбородок, прося приоткрыть рот, и Чим выполняет желание брюнета, молча позволяя ему делать все, что он захочет. В тот же миг влажный язык скользит внутрь и проходится по верхнему небу, лаская, а затем сплетается с языком Чимина, из-за чего тот приглушенно стонет в поцелуй.       Голова у обоих начинает кружиться, воздух в помещении будто накаляется, эмоции уже с трудом удается держать под контролем. Поцелуи становятся все более горячими, страстными, с привкусом крови и ноткой пошлости.       — Стой, погоди, Гуки… — задыхаясь, Пак все же находит в себе силы оторваться от желанных губ и прижаться лбом к плечу макнэ, — Мы же в больнице…       Чонгук слышит слова хена будто сквозь толстый слой ваты, в ушах колотит пульс, раза в три превышая норму, а воздух рваными выдохами вырывается из легких.       — Угу, прости, — шепчет он минуты через две, когда дыхание и пульс, наконец, приходят в норму.       Не отрываясь друг от друга, они опускаются на постель. Чонгук путает пальцы в волосах блондина, перебирая мягкие прядки, а Чимин почти мурлычет от его действий, прижимаясь ближе и утыкаясь лицом в шею макнэ, вдыхая запах цитрусового геля для душа, смешанный с ароматом самого Гука, который кажется Паку слаще и приятнее любых фирменных духов.       Измотанные почти беспрерывными концертами, фансайнами и фотосессиями, парни сами не замечают, как проваливаются в глубокий сон, так и не расцепляя объятий.