Западня

      Дорога утопает в тенях пышных крон, настолько густых, что солнце просачивается прожилками янтаря в неотесанном монолите. Листья едва слышно шуршат, и утоптанная земля под ногами почти стерлась в песок, а дорога широкая и прямая, словно нет рядом исполинских дубов, что сплетаются ветками так прочно, что не всякий зверь проберется.       – Мадара! Ты не можешь уйти!       Губы скривились в брезгливой гримасе, но Учиха не обернулся, да и шагу не сбавил, хоть сердце предательски екнуло на мгновение. Слишком крошечное, чтобы обращать внимание на такие мелочи.       В спину, словно кунай, полетело злое:       – Мадара!       Хаширама весь путь на хвосте, но Учиха не позволял догнать. Видно в чем-то да просчитался. Мадара рыкнул, словно взбешенный лев, чакра рванулась в ноги. Толстая ветка хрустнула от резкого скачка. Он не собирается выяснять отношения с «Хокаге-сама».       Учихи уходят гордо. И никаких прощаний.       По коже бегают мурашки от бурлящей чакры. Так же, как и в многочисленных стычках и тренировках.       Мадара поморщился, кровь загудела от предвкушения боя, боли и подавляющей волю страсти вперемешку с адреналином. Словно кто-то облил из ведра безумием, что не уймется, пока не посмотрит в темные глаза, не коснется смуглой кожи и не услышит резкий вскрик, когда полоса стали полоснет по телу.       Мадара дернулся. Сердце подскочило к горлу, моментально нахлынула почти осязаемая боль от скорого удара. Рука метнулась в подсумок, но прежде чем Мадара успел метнуть кунай, из груди начисто выбило воздух. Меньше чем на секунду накрыла паника, опоры под ногами нет, ветер просвистел в ушах.       Он грохнулся на землю, глухо стукнуло, будто на прелые листья скинули мешок камней. Тело отозвалось тупой болью, картинка перед глазами еще не перестала трястись, а сверху на него свалился Хаширама.       В глубине груди родился гортанный рык, как у разгневанного дракона. Хаширама вздрогнул, и это отозвалось стаей мурашек на коже – они слишком близко. Настолько, что голова начинает мутнеть, а на языке появляться привкус засахаренной полыни.       Мадара дернулся, но Хаширама уже оправился от падения и не позволил себя скинуть. Учиха, к стыду, не сдержал удивленного вздоха, когда его бесцеремонно перевернули на спину. Теплые ладони Хаширамы захватили запястья, Мадара едва не подавился возмущением – Сенджу свел его руки вместе, над головой, держит крепко, но раздражающе нежно, будто святыню.       Хаширама нависает как грозовая туча над пустыней, локтем опирается чуть повыше его головы и, черт его раздери на мелкие ошметки, сидит на его бедрах! Мадара проклял тот день, когда встретил этого идиота. Кожу обожгло жаром, а в горле застрял ком, дыхание сбивается.       С пугающим трепетом осознал, что даже пожелай он вырваться – не получится. Просто не выйдет. И от этого осознания по телу вместо ожидаемой злости прошлась волна возбуждения, острого, как тысяча игл.       Хаширама полностью владеет ситуацией, смотрит так прямо и решительно, что все внутри сжимается, а сердце заходится в бешеном скаче. Мадара и подумать не мог, что подарить над собой власть так обжигающе, почти до боли приятно.       Мускулы под доспехом вздулись, словно отлитые из свинца. Учиха будто ожидает удара и уже готов одним слитным движением убить противника.       Волосы Сенджу зашторили ему весь остальной мир, кроме лица напротив и неярких прожилок света в кронах. Хаширама будто светится изнутри, за его головой косые лучи пробиваются через плотную листву, и луч солнца выхватывает улыбку на лице Сенджу.       В сердце что-то томительно медленно ломается, рассыпаясь миллионом осколков. И невозможно дышать, чтобы не глотнуть опьяняющий запах Сенджу.       Хаширама всегда улыбался ему странно. Мягко, чуть нерешительно, но так по-доброму, что Мадаре хочется спрятать такие воспоминания в самый надежный уголок Цукиеми, чтобы никто больше не посмел видеть этой особенной, теплой улыбки, от которой в душе что-то каждый раз переворачивается и становится на место. Но иногда казалось, что если не улыбнется в ответ, ему прилетит мокутоном. В лучшем случае.       Хаширама чуть склонился, а Мадара неосознанно попытался вжаться в землю и провалиться в ад, лишь бы не ощущать, как два дыхания сливаются в одно и ласкают кожу. Лишь бы не смотреть в живые глаза, такие темные, как горячий шоколад. Лишь бы снова вдохнуть нормально.       Но разве кто-то в мире вообще способен отвести взгляд от этих глаз?       – Вот дерьмо, – слова застряли в горле, Мадара подавил трусливое желание зажмуриться. Он, черт подери, Учиха. Он не имеет права… ох… и почему Хаширама так смотрит?       Быть не может, чтобы он, величайший глава клана за всю историю (!) влюбился в этого идиота?! Да Мадара скорее сам удавится от нервного хохота, чем признает это!       Но почему кожа горит от взгляда Хаширамы, а дышать так невыносимо трудно?       – Мадара. Я не отпущу тебя никогда. Слышишь?       Мадара в жизни так сильно не желал оглохнуть, раствориться, не слышать… просто исчезнуть, в конце концов! Как смеет Хаширама говорить такое?! Как смеет сжимать его запястья так нежно, почти трепетно? Как, во имя адского пламени, сердце Мадары так оглушительно стучит?!       Глупое сердце, глупый Хаширама… нет, он законченный идиот. Как будто Учиха позволит решать за себя. Мадара может уйти в любую минуту. Просто вырваться, врезать и сбежать… то есть отступить, конечно же отступить. Он просто полежит еще немного так, наслаждаясь щемящим чувством в груди и деля на двоих дыхание.       Ему ведь совсем – ни капельки! – не нравится, как настойчиво Хаширама не дает вырваться, как уверено прижимает. Да и кому такое понравится? Нет, определенно не ему.       Мадара просто полежит так чуть-чуть… но лишь потому, что… потому… а, к черту! С каких пор Учихе Мадаре нужна причина? А потом он уйдет и будет бежать так быстро, пока не покажется край земли, а воздух не затрещит от озона.       У Хаширамы слишком глубокие глаза, слишком сильные руки и слишком странная улыбка. Слишком для Учихи, что ненавидит показывать слабость. Особенно, когда он так близко, что невозможно вдохнуть.       Да, Мадара уйдет так далеко, как только сможет и никогда не вернется… но пожалуй… если зажмуриться и забыть кто он такой… одну единственную секунду в этой гребаной жизни… Непобедимый Учиха Мадара мог бы позволить решать за него.

Но не станет

***

      Шаги гаснут среди коридоров резиденции, но идти совсем бесшумно, как раньше, не выходит. Хаширама старается не морщиться слишком уж часто, но рана на левой ноге все еще ноет и покалывает болью, словно ступня застряла в проломанных досках. Сильно же он попал.       У Мадары не тяжелый характер, нет. Неподъемный. В лучшем случае. Если описывать будет пятилетняя девочка-одуванчик, что мира не видела и нехороших слов не знает. Хаширама прекрасно понимает все и чуть больше, но почему не может остановиться? Мадара такой знакомый, родной. Даже при его заскоках не перестает быть важным и нужным. Особенный человек, которому позволяешь много больше, чем другим. Из тех, что придет в твой дом среди ночи, не потревожив чакру и барьеры, пинками вытащит из постели, перероет ящики и достанет данго. Да еще скажет, невыразимо нагло, но будто давая возможность одернуть, как умеет только он: "Придурок, будешь?."       Хаширама не готов отпустить его.       Даже после того, как Мадара без предупреждения призвал сусано, ранил его и сбежал... Хаширама все еще чувствует необъяснимое тепло в груди, что стаей мурашек поднимается к лицу, стоит лишь вспомнить, как Учиха прятал взгляд и забавно дергался, стоило оказаться чуть ближе для удара. И вроде обычное сражение, тысячи их, но... Хаширама ликовал.       Но все же радость разъедает паутинка трещин, словно след на льду от удара катаной. Хаширама понимает, что зависим от Учихи. Желает все и сразу, любую мелочь, связанную с Мадарой, начиная от тонкого шрама на ключице и заканчивая глазами, настолько нереальными и невообразимо черными, что холодок тьмы касается кожи, стоит лишь встретить чужой взгляд.       – Эй, Хаши, – из-за поворота вырулил Изуна, – чего хромаешь?       Между бровей пролегла складка, но Хаширама улыбнулся, настолько ровно, насколько мог. Сразу не понравилась тень слащавого довольства на лице Изуны, будто Учиха знал больше, чем он сам.       – Да так, – Хаширама дернул плечом, – Мадару в деревню возвращал.       – О… – он понимающе усмехнулся. Слишком понимающе для простого прохожего. – А чего у вас с Тобирамой лица разбиты? Нет, я, конечно, могу понять, твой братец не самый приятный человек на свете... но ты?       Хаширама вдохнул, словно грудь сковали стальные тиски. Внутри колебалось сомнение: сказать, не сказать? Он обреченно выдохнул, словно поставив крест на своей репутации. Хотя какая репутация в глазах брата Мадары? Он ответил:       – Перед этим брат назвал Мадару моей женщиной.       – А…       – А я заржал.