Ты сделай вдох и ныряй

«Золотую молодёжь» можно разделить на два лагеря. К первому лагерю относятся дети тех родителей, которые ни в чём не отказывают своему чаду. Такие представители «золотой молодёжи» любят кутить ночами напролёт, совершенно не хотят учиться, постоянно находятся в нетрезвом состоянии, практически никогда не слушаются своих родителей, считают, что им всё позволено, да ещё и разбрасываются деньгами так, будто они никогда не закончатся и родители всегда смогут заработать ещё. Второму же лагерю повезло не так сильно, как первому. В таких семьях родители строгие, не позволяют своим детям расслабляться, настаивают на учёбе, постоянно контролируют каждый шаг юного наследника либо наследницы, расписывают каждый день по часам, организовывают светские приёмы и всячески готовят будущего владельца крупных компаний к самостоятельной жизни. Зачастую в этом лагере хотят избавиться от несметных богатств своих родителей, но это, конечно же, невозможно. К сожалению, к этому лагерю с самого рождения отношусь и я — Екатерина Старолинская. Элитная гимназия, где учатся только дети богатых и влиятельных родителей и где все равны; дорогой автомобиль с личным водителем, который систематически отвозит меня куда угодно лишь с позволения отца; специально отведённое время для уроков, дополнительных занятий и занятий танцами (единственное, что я люблю больше всего на свете); светские вечера каждую пятницу, на которых нельзя сказать лишнее слово и нужно вести себя согласно правилам этикета и высшего общества, — всё это и многое другое давно уже надоело, приелось; хотелось избавиться от этой ноши, но золотая клетка захлопнулась ещё семнадцать лет назад, а такой же золотой ключ надёжно спрятан в сейфе. Мать исчезла где-то за границей с другим мужчиной, не выдержав жёсткого контроля мужа и забрав с собой младшую дочь, по имени Диана. Друзей как таковых нет: отчасти из-за ежедневных наставлений отца, отчасти из-за устойчивого недоверия к людям. Даже парень ненастоящий: мы объединились с ним только для того, чтобы нас не женили на представителях первого лагеря... Только учёба идеальна, если не считать сильной антипатии к французскому языку, выучить который выше моих сил. Вообще, если честно, всё довольно-таки печально. * * * Пятнадцатое сентября, суббота. Ненавижу вторники, четверги и субботы. Причина проста — французский язык. Но сегодняшний день стал моим самым ненавистным с самого утра. Всё из-за входной контрольной. Полный завал. Да ещё и Пантелеева ни с того ни с сего заболела. Мила Пантелеева — единственный человек из гимназии, с которым я кое-как общаюсь. Я помогаю ей на геометрии и физике, а она мне — на французском. Мила рассказывает последние новости (иногда даже те, которые ещё никому не известны), а я привожу ей из-за границы редкие вещи. Несмотря на то, что она дочь директора гимназии и даже идёт на золотую медаль вместе со мной, с ней совершенно никто не общается. В первый класс она пришла тенью и такой же осталась до конца всего обучения. Всё свободное время Мила проводит за учебниками и очень часто не спит по ночам из-за этого. И сейчас, стоя напротив кабинета, хаотично листая страницы учебника и вырывая из текста отдельные слова, я пытаюсь подготовиться и в будущем получить пятёрку, хотя бы слабую, но пятёрку. Помню, в седьмом классе мне влепили за семестр четвёрку, которая испортила всю картину из ровно стоящих пятёрок. Домой тогда идти не хотелось, а когда в дрожащих руках вибрировал телефон из-за входящего вызова, то я просто разрыдалась и так и не смогла ответить на телефонный звонок, за что дома получила соответствующее наказание... Вдруг по коридору, заглушая посторонние звуки и шум, раздаётся звонкий, приятный и радостный голос Анастасии Кислицыной — старосты нашего класса и заядлой модницы, поражающей каждый день своим внешним видом: — Сатанисты, у меня важная новость! Почему сатанисты? Да потому, что у нас несколько чудаковатый девиз, с которым до сих пор никак не могут смириться некоторые учителя: «Кто шагает дружно в ряд? Сатанисты на обряд!» Все сразу же оборачиваются в её сторону: кто лениво, кто с энтузиазмом, а кто просто так, от нечего делать. Кислицына делает эффектную паузу, а затем объявляет: — У нас новый преподаватель французского! — Кто-нибудь вроде Людмилы Павловны? — с неприязнью интересуется Максим Морозов — местный хулиган. Класс согласно гудит и собирается плотным кольцом вокруг старосты. Кто-то слушает разговор и параллельно изучает учебник, кто-то не может оторваться от своего телефона, а кто-то обжимается со своей второй половинкой: мы все разные по характеру и интересам, но судьба у нас общая — судьба богатых наследников огромного состояния. Тем временем Настя с восхищением декламирует: — Его зовут Громоносцев Андрей Евгеньевич. Ему двадцать два года. Он будет преподавать у нас французский до конца учебного года. И он такой... такой... Ах! И хотя Кислицыной так и не удаётся описать его внешности, женская половина класса мечтательно вздыхает, рисуя в своём воображении идеальный образ идеального парня, который существует только в фильмах да книгах. Все девушки принимаются с жаром делиться своими рассуждениями, и я понимаю, что бесполезно расспрашивать о том, что случилось с прежней учительницей. Собственно, в нашем классе, по иронии судьбы, учатся восемь девушек и четыре парня, которые, конечно же, совсем не интересуются новостями гимназии. Наконец, звучит долгожданный звонок. Щебечущие и взволнованные неожиданной новостью одиннадцатиклассницы врываются в класс и занимают свои места. Я захожу почти самая последняя и направляюсь к своей второй парте первого ряда, около окна. Я медленно обвожу класс глазами и понимаю, что мы ничем не отличаемся от обычных школьников в обычных школах. Просто с самого рождения мы «золотая молодёжь» — и всё. Когда дверь открывается, вдруг воцаряется мёртвая тишина. Я отрываюсь от машинального изучения учебника и молниеносно оглядываю нового человека с ног до головы. Парень не выглядит на двадцать два года. Кажется, он такой же школьник, как и мы: чёрные кеды, чёрные джинсы, не до конца выглаженная рубашка тёмно-синего цвета, коричневый пиджак и красная нить, сразу бросившаяся мне в глаза, на запястье правой руки. У нового преподавателя густыё чёрные волосы средней длины и карие глаза, смотрящие на мир с прищуром и заметным превосходством. На подбородке видна еле заметная щетина. По классу проходит шёпот девушек, и на губах нового учителя появляется самодовольная ухмылка. Все внимательно рассматривают Громоносцева и ожидают, когда он скажет что-нибудь. — Сатанисты, значит... — задумчиво произносит его приятный, спокойный, с хрипотцой голос. — Огоньку не найдётся? — интересуется Андрей Евгеньевич, доставая тонкую сигарету и вопросительно приподнимая одну бровь. В учителя летит золотая зажигалка, которую он ловко ловит, затем пользуется ей по назначению и прячет в карман джинсов. — Не понял! — разносится по классу злобный басистый голос Морозова. Андрей Евгеньевич вновь ухмыляется, затягиваясь, и назидательно произносит: — Подросткам курить вредно. Все тихо хихикают над обескураженным одноклассником, в то время как учитель садится в кожаное кресло (такие стоят в каждом кабинете) и закидывает ноги на стол с невозмутимым видом. — Сатанист, — насмешливо обращается он к Максиму, — открой окно, а? — А если не открою? — ехидно интересуется парень. Учитель пожимает плечами, снова затягивается и отвечает просто, как будто нет ничего более естественного: — Двойку поставлю. На самом деле в такой гимназии, как наша, эта простая фраза — настоящая угроза: за полученную тройку звонят родителям и — угадайте что? — выписывают штраф, а за двойку сразу же выставляют за двери, и никакие связи тут не помогут. Именно поэтому, поджав губы и сжав ладони в кулаки, одноклассник всё-таки открывает окно около учительского стола и мрачно бредёт к своему месту. Как только поручение выполнено, Андрей Евгеньевич «толкает» вступительную речь на превосходном французском языке: — Итак, сатанисты недоделанные, придётся вам терпеть моё присутствие ещё долго. На оценки за красивые глаза не надейтесь. Есть некоторые правила, которые вам придётся выполнять. Во-первых, на моих уроках общаемся исключительно по-французски. Приветствуются абсолютно любые темы, без ограничений. Во-вторых, если кто-либо хочет ночью оказаться в тёмном лесу, может рискнуть назвать меня не Андреем Евгеньевичем, а как-нибудь иначе. В-третьих, опозданий не терплю. И, наконец, в-четвёртых... Он вдруг опускает ноги на пол, выпрямляется, быстрым движением руки открывает журнал нашего класса и, зажмурившись и крепко сжав длинными пальцами тонкую сигарету, водит пальцами свободной руки по списку класса, очевидно выбирая свою первую жертву. Первое впечатление об Андрее Евгеньевиче резко растаяло. Сначала он показался весёлым и хорошим парнем, который будет с нами общаться наравне, но теперь он медленно превращается в настоящего Сатану, владеющего французским языком в совершенстве, как можно посудить по его чистой и правильной речи. Я смотрю на учителя долгим изучающим взглядом и понимаю: у этого в арсенале только чёрный юмор, у этого так просто пятёрку не получишь, у этого на уроках придётся выживать. Все трепещут, мысленно моля Бога, чтобы его фамилия не оказалась той единственной. И вот рука останавливается, Андрей Евгеньевич делает очередную затяжку и, выпуская изо рта дым, одновременно произносит своим хрипловатым голосом: — Кураева. Яна испуганно вскакивает с места. Кажется, она хочет стать меньше, ёжится и никак не может решиться посмотреть на учителя. Он спрашивает, как её имя. Кураева упорно молчит, затем вроде как собирается с мыслями и бормочет себе что-то под нос, то бледнея, то краснея. Я перевожу взгляд на Андрея Евгеньевича. Его губы складываются в тонкую линию: он явно не доволен. — Надеюсь, не все сатанисты такие... слабые, — бросает он, и Яна буквально падает на своё место. У девушки дрожат губы, и она часто-часто моргает. Мне становится её жалко. Вдруг Андрей Евгеньевич объявляет: — Старолинская. Я вздрагиваю. О, нет... — Неужели придётся ждать вечность? Я встаю с места и чувствую на себе тяжёлый взгляд учителя и сочувствующие взгляды одноклассников, затем смелею и резко поднимаю голову, смотря прямо в насмешливо-холодные глаза Андрея Евгеньевича. Он больше не курит. Безразлично рассматривает меня своими карими глазами. Откидывается на спинку кожаного кресла. Вновь закидывает ноги на стол. Затем учитель произносит на французском длинное предложение, из которого я совсем ничего не понимаю. Несколько минут все молчат. Учитель снова задаёт вопрос, и для меня на русском его слова звучат приблизительно так: — Что же, Старолинская, молчишь и непонятные слова как непонятные слова? Мне хочется плакать от собственного бессилия, и в этот момент я начинаю понимать не выдержавшую давления учителя Яну. Я опускаю глаза и продолжаю молчать. Как глупо и ужасно несправедливо! Единственный предмет, по которому у меня проблемы, и всё время попадаются возмутительно строгие учителя! И вновь отец отправит меня к репетитору, и вновь буду долгие разговоры по вечерам, и вновь эта давящая атмосфера одиночества и загнанной в клетку птицы, и вновь будут рыдания по ночам, пока никто не слышит... — Такая же слабая, как и предыдущая. Даже не слаба — безнадёжна, — презрительно произносит Андрей Евгеньевич, и я тяжело опускаюсь на стул. Всего лишь несколько слов, а кажется, будто мне дали пощёчину. После урока учитель сразу же выходит из кабинета, перед этим небрежно бросив: — На следующем занятии поставлю оценку каждому. На поблажки не рассчитывайте. Я чувствую себя раздавленной и мысленно злюсь на себя. Сыпет соль на рану Кристина Черниковская, которая привыкла всех и всегда критиковать, всем говорить что-то колкое (совсем как Андрей Евгеньевич). Она говорит по-русски, но с резким французским акцентом, как будто издеваясь надо мной: — Старолинская, что это с тобой? Неужели любимый папочка забыл заплатить новому учителю? Или ты, случаем, французский не знаешь? Я молча выслушиваю слова одноклассницы, затем, подняв голову, смотрю на неё исподлобья. Мне кажется, девушка вздрагивает. Презрительная ухмылка исчезает с лица, остаются только жалкие её остатки. Я выхожу из класса с гордо поднятой головой под внимательные взгляды одноклассников; когда дверь за моей спиной захлопывается, слышится издевательский смех. Я забыла самое главное правило «золотой молодёжи»: каким бы ты добрым и искренним ни был с виду, на самом деле ты всегда с презрением будешь смотреть на того, кто сделал ошибку. «Почему ты ничего не сказала, Катишь? Почему промолчала и позволила опозорить себя на весь класс? Почему за столько лет так и не выучила этот дурацкий язык?» — упрекает меня внутренний голос, в то время как я сижу на заднем сидении автомобиля и упираюсь лбом в стекло. — Герман, — зову я своего личного водителя, по-прежнему рассматривая мелькавшие за окном магазины и силуэты людей. — Да, Екатерина Николаевна, — моментально отзывается сорокапятилетний мужчина с готовностью помочь. — Скажи, что делать, если совершил очень глупую ошибку, если опозорился при всех, а сейчас понимаешь, что всё могло быть по-другому?.. Герман улыбается и переключает что-то на магнитоле. — Вы можете посчитать меня глупым стариком, Екатерина Николаевна, хотя это, наверное, так и есть. Когда меня уволили с работы, моя дочь включила эту песню, и я вдруг понял всё. Понимаете? Я понял, что именно мне нужно делать. Поэтому я здесь. Может быть, и вы поймёте. Начинает играть песня. Я закрываю глаза. Приятный женский голос поёт: — Самонадеянно Смотрит в окно луна, Смотрит, как ты не спишь, Молчишь, грустишь. Что же тебе сказать? Как тебе намекнуть? Чтобы не проиграть, Ты должна рискнуть! * * * В элитных гимназиях есть существенный минус: даже если преподаватель несправедливо поставит тебе какую-либо оценку и ты пойдёшь жаловаться родителям, этого преподавателя не уволят и никак не накажут — посчитают виновным только тебя. К тому же, жаловаться моему отцу — гиблое дело. Придётся выкручиваться из сложившейся ситуации самой, даже Мила Пантелеева со всеми своими знаниями не поможет... Я перестаю бездумно рассматривать задачу по физике, написанную аккуратным почерком в тетради, и, торжественно улыбаясь, оглядываю стол в поисках телефона. Ну, конечно же! Нужно позвонить Пантелеевой: она уж точно сможет перевести те фразы, которыми меня забросал Андрей Евгеньевич. Я недовольно морщусь, как будто вспоминая врага народа, и стараюсь не думать о голосе с хрипотцой, который, признаюсь, всегда привлекал меня в парнях, и холодных карих глазах. Пантелеева долго не отвечает. Я собираюсь уже сбросить вызов, но на той стороне слышится тихий и осипший голос: — Алло. — Привет, Мила. Как ты себя чувствуешь? Она кашляет. Я терпеливо жду, затем одноклассница отвечает: — Отвратительно, Катишь. Такое ощущение, что это моё наказание: я за всю свою жизнь ни разу не болела, а тут... Мы ещё общаемся несколько минут на стандартные темы: погода, самочувствие, планы на ближайшие дни, новости гимназии. Когда разговор заходит о последнем, я говорю: — У нас новый учитель французского. — Я знаю, Катишь. Мне кажется, Пантелеева улыбается. Я рассказываю ей о первом уроке и поведении учителя, припоминая все детали сегодняшнего ада. Наконец, мой рассказ доходит до интересующей меня части. По памяти, стараясь как можно точнее повторить интонации, ударения и произношение Андрея Евгеньевича, я говорю длинную французскую фразу и, пока она записывает, прошу перевести. Мила молчит секунд двадцать, а кажется, будто проходит целая вечность. — Игра слов, — с каким-то не понятным мне удовольствием в голосе объявляет девушка, снова кашляя, и, улыбаясь, продолжает: — Думаю, если перевести его слова и опустить сложные обороты и сравнения, по-простому будет звучать так: «Мне говорили, что ты отличница, но плохо знаешь французский, хотя у тебя по нему стоит пятёрка. Конечно же, ты ничего не поймёшь из выше сказанного и только потом переведёшь. Так вот, знай: просто так я тебе пятёрку никогда не поставлю». Я задыхаюсь от возмущения. Да что он себе позволяет! — А вторая фраза, — продолжает Пантелеева, — переводится так: «Что же, Старолинская, молчишь и смотришь на меня, как будто я на твоих глазах кого-то убил?» Можешь быть спокойной: думаю, что никто ничего не понял, — добавляет она, пытаясь меня подбодрить. — Спасибо, — бормочу я и, не дожидаясь ответа, сбрасываю вызов. Я разваливаюсь на кровати звёздочкой и думаю, что это очередной завал. Этот Громоносцев не такой простой тип, как показалось с первого взгляда. Откуда-то ведь узнал обо мне и специально подобрал фразы посложнее, чтобы унизить меня, дать понять, что он не будет терпеть на своих уроках списывания.