Ты сделай вдох и ныряй

Двадцать седьмое сентября, четверг. Всю следующую неделю после знакомства с новым учителем я была взвинчена до предела. Во-первых, замечание Андрея Евгеньевича сильно на меня подействовало. Никогда прежде ни один человек не называл меня безнадёжной. Никогда прежде я не винила себя в чём-либо. Никогда прежде я так сильно не хотела доказать кому-нибудь, что я не слабая и могу добиться всего, чего захочу. Именно поэтому всю неделю я, добросовестно сделав всё заданное домашнее задание, брала все французские книги и справочники, раскладывала их на кровати и принималась читать, конспектировать, учить. А иногда даже просыпалась утром не на подушке, а на книге. Во-вторых, учитель нагло меня игнорировал на всех следующих уроках! Он как будто знал, что я усердно готовилась к его атаке, была готова отразить удар и показать себя с лучшей стороны. Карие глаза даже не смотрели в сторону меня и Яны Кураевой. Одноклассница свободно вздохнула, думая, что больше Андрей Евгеньевич не будет к ней приставать, но мне казалось, что это равнодушие — только затишье перед бурей. Таким образом прошло три занятия: Андрей Евгеньевич заходил в кабинет идеально по звонку, небрежно здоровался с нами, случайно выбирал себе жертву, с которой разговаривал минут десять на разные темы, и отпускал едкие замечания и шутки. Я с отчаянием и злобой замечала, что могу перевести все его фразы, обращённые к другим. Мне казалось, что его предвзятое отношение несправедливо. Но что я могла сделать? Только усердно учить французский по вечерам и надеяться, что в следующий раз мне повезёт. Во вторник Андрей Евгеньевич неожиданно дал нам задание: нужно было написать сочинение на тему: «Где может пригодиться французский язык в жизни». Банально, правда? Но я видела, как большая часть класса тупо уставилась на тетрадный лист. «Для пятёрки, — добавил учитель с едкой усмешкой и быстро взглянул в мою сторону, — объём сочинения должен быть не менее двух листов». Эти слова и взгляд стали открытым вызовом, после которого я вспыхнула и принялась активно строчить. Сегодня мы узнаем результаты. С самого утра я взволнована, у меня всё валится из рук и каждый считает своим долгом спросить, в чём дело. В ответ я постоянно бормочу что-то несвязное, а в голове тем временем всплывают возможные оценки и замечания Андрея Евгеньевича. И вот, наконец, этот момент настаёт. После шестого урока я слишком поспешно направляюсь на третий этаж, к кабинету французского, но по пути меня задерживает директор гимназии. Она останавливает меня посреди коридора и говорит, улыбаясь и вызывая тем самым еле заметные лучики морщин вокруг глаз: — Катя, я слышала, ты заняла первое место в танцевальном конкурсе, не так ли? Я киваю и слегка краснею. — Насколько мне известно, — продолжает Софья Николаевна, — Глеб собирается уехать в скором времени за границу по особым причинам. Ты можешь остаться без партнёра в самый ответственный момент, — взволнованно заключает женщина и слегка хмурится, как будто речь идёт о её собственной дочери, — поэтому я хочу предложить тебе свою помощь и... — Извините, Софья Николаевна, — перебиваю я, нервно поглядывая на часы, — но Глеб ничего не говорил мне. Я думаю, он бы меня предупредил. Вам не стоит переживать по этому поводу. Танцевальные конкурсы всегда имели глупую структуру: сначала ты соревнуешься на уровне города, после этого — области, затем — страны и, если повезёт, — мира. На протяжении нескольких лет мне удавалось победить на областных конкурсах, но потом всегда появлялись какие-то причины, которые мешали мне участвовать дальше: то партнёр себе что-нибудь повредит, а искать нового уже нет времени, то отец покупает безумно дорогую путёвку в безумно престижный лагерь, то ещё что-нибудь. Я всем своим сердцем надеюсь, что Софья Николаевна дала мне ложную информацию и Глеб, мой партнёр по танцам, никуда не собирается уезжать. Директор собирается сказать что-то ещё, но звенит звонок, я снова извиняюсь и продолжаю свой путь, мысленно моля Бога, чтобы Андрей Евгеньевич хоть сегодня опоздал на урок. Мои надежды рушатся, когда я отрывисто стучусь и неуверенно заглядываю в кабинет. Андрей Евгеньевич стоит напротив среднего ряда, скрестив руки на груди, и лениво поворачивает голову в сторону двери. Усмешка появляется на его губах, и я тихо вздыхаю, собираясь сказать обычную в таких случаях фразу, но учитель меня опережает: — Старолинская, ты знаешь какие-нибудь другие иностранные языки? Он, как обычно, говорит по-французски. Я чувствую, как мои глаза невольно округляются. Карие глаза спокойно, даже равнодушно, на меня смотрят, а я пытаюсь совладать со своими мыслями, которые не хотят остановиться хотя бы на секунду. Наконец, заметив немой вопрос на лицах одноклассников и Андрея Евгеньевича, я тихо отвечаю: — Да, итальянский и польский. Кивнув, учитель без труда переходит на итальянский язык: — Всё-таки перевела непонятные слова? Я слышу в его голосе насмешку и, поджав губы, отвечаю по-итальянски: — Перевела, Андрей Евгеньевич. А вы сомневались? — Нет. — Он улыбается и продолжает, направляясь к учительскому столу: — Твоё сочинение неплохое, Старолинская. Потом посмотришь, на какую оценку ты успела вызубрить французский за неделю. Ненавижу. Громоносцев опускается в кожаное кресло, и закидывает ноги на стол, и небрежно бросает по-французски: — Ты собираешься стоять там весь урок? — Затем он обращается ко всему классу, в то время как я на ватных ногах направляюсь к своему месту: — Сатанисты, ваши сочинения достойны попасть в музей как самые нелепые и безграмотные. Есть какие-то проблески знаний у Черниковской и Старолинской. У Морозова они и вовсе отсутствуют. Что вы делали в гимназии столько лет?.. Весь урок я ожидаю, что Андрей Евгеньевич обратится ко мне, но он снова начинает меня игнорировать и усердно нападает на Яну Кураеву. Одноклассница совсем теряется и отвечает невпопад, что-то бормоча себе под нос. Совсем не возможно разобрать, что она говорит, но учителю это каким-то таинственным образом удаётся. Может быть, он Сатана? Если честно, я даже не удивлюсь. Проходит сорок пять минут. Все вздыхают с облегчением, но вдруг замечают стопку тетрадей, только что появившуюся на учительском столе, и волнение с новой силой охватывает класс. Каждый дрожащей рукой ищет свою тетрадь и неуверенно, оттягивая время, листает, не желая доходить до последней оценки — оценки за сочинение. Только я резко выхватываю тетрадь из рук Кислицыной и хаотично листаю. Сердце бешено колотится, колени слегка дрожат, а в голове пульсирует лишь одна жалостливая мысль: «Только бы пять... Только бы пять!» Я чуть ли не плачу: в конце сочинения стоит крупная четвёрка, а под ней карандашом написано красивым, ровным и разборчивым почерком: «Я бы мог поставить тебе пятёрку, Старолинская... при одном условии». «Слишком подозрительно», — мелькает здравая мысль. Почти моментально мелькает другая здравая мысль: «А как же четвёрка? Отец будет разочарован». Андрей Евгеньевич уже давно исчез из кабинета. Я собираю свои вещи и через несколько минут оказываюсь во дворе гимназии. Людей практически нет, и я быстро оглядываю каждого внимательным взглядом. Учителя нигде нет. Мне уже начинает казаться, что он ушёл, но сзади раздаётся спокойный голос: — Меня ищешь? Я оборачиваюсь. Андрей Евгеньевич стоит в тени высокого дерева, скрестив руки на груди и зажав между зубами сигарету. Подхожу к нему ближе и останавливаюсь. Между нами около пяти метров. Он улыбается, выпуская изо рта дым, и говорит: — Ближе. Я вопросительно смотрю на парня, однако он молчит. Вздохнув, я всё-таки делаю небольшой шаг. — Ещё. Между нами уже четыре метра. — Брось, Старолинская. Боишься меня, что ли? Скрипнув зубами, я становлюсь на расстоянии вытянутой руки. — Так-то лучше, — довольно усмехнувшись, заявляет Громоносцев. — Андрей Евгеньевич, извините, конечно, но я пришла не для того, чтобы играть в ваши игры, — мрачно замечаю я. Учитель выбрасывает сигарету в мусорный бак, прячет руки в карманы джинсов и сообщает своё условие: — Я поставлю тебе пятёрку, если сегодня ты выиграешь у меня ночную гонку. — Но это не... — Непедагогично? Согласен. Ну, так что? Я порывисто вздыхаю и не успеваю ответить, как он медленно проплывает мимо меня и бросает: — Седьмое шоссе, десять часов вечера. Или тебя не отпустят так поздно? Я задыхаюсь от возмущения, резко оборачиваюсь и с удивлением замечаю, что Андрея Евгеньевича уже нигде нет. * * * На улице дует прохладный ветер. Небо чёрное-чёрное. Если присмотреться, можно увидеть звёзды, которые скромно и как будто неуверенно мерцают. Солнце уже давно зашло, и улицы освещают только фонари и большая круглая луна. Я еду вместе с Владом, который согласился одолжить мне свой автомобиль на время гонок: он мне доверяет и в прошлом году даже научил водить, хотя прав у меня ещё нет. Владислав Черных — это и есть тот самый «ненастоящий парень», с которым мы вместе уже два года. Он старше меня на год и учится на факультете международных отношений, где занимает среди однокурсников первое место благодаря не деньгам родителей, а своим собственным знаниям. Учёба даётся ему легко, он особо не заморачивается по этому поводу и может развлекаться целыми днями, а затем прийти на сессию и сдать всё на высший балл. Самая большая страсть Влада — ночные гонки, которые он старается никогда не пропускать. Влад влюблён в одну девушку, которую, кажется, зовут Оля. Она из обычной семьи, поэтому чета Черных вряд ли будет относиться к ней нормально. Это ещё один минус богатых людей: начинаешь смотреть на обычные семьи с превосходством, перемешанным с презрением. Только парень не показывает своего отчаяния и старается быть таким же беспечным, как обычно. Но я-то вижу, что ему тяжело. Ровно в десять мы приезжаем на место. Седьмое шоссе — это заброшенная дорога, по которой никто никогда не ездит. Я не знаю, почему, да и особо никогда не интересовалась, но Влад говорит, что когда-то здесь случилась страшная и даже несколько загадочная авария. Я слегка вздрагиваю, но быстро забываю об этом неприятном эпизоде, когда вижу, как радуются, шутят и предвкушают очередную гонку собравшиеся здесь люди. Большая их часть — школьники — пришла сюда только посмотреть, как будут рисковать своими жизнями другие. Другая часть — студенты — либо участвует, либо поддерживает своих знакомых. И, наконец, самая меньшая часть — взрослые люди — либо возмущается и бормочет что-то себе под нос, либо приезжает тоже поучаствовать и попытать судьбу. Особо великодушные и богатые потратились и установили огромный экран и камеры по всему шоссе, чтобы можно было следить за гонкой. Полиция же сюда не заезжает и вообще старается не пересекаться с богатыми наследниками. Я с любопытством рассматриваю людей и даже замечаю здесь Максима Морозова, который горячо спорит с группой парней, приехавших на джипе. — Никогда бы не подумал, что ты будешь участвовать в гонке, — честно признаётся Влад, взъерошивая свои густые каштановые волосы, которые и так находились в полном беспорядке. Я улыбаюсь и отвечаю: — Сама в шоке. — Кстати, — вдруг говорит парень, и я замечаю в его глазах смешинки, — а с кем ты будешь соревноваться? В этот момент приезжает автомобиль ярко-жёлтого цвета. Под бурные аплодисменты и визг толпы из него выходит парень в чёрных очках, несмотря на то, что на улице уже практически ночь. Никого эта деталь, кажется, не интересует. На парне кожаная куртка чёрного цвета, выглядывающая из-под неё серая майка и светло-синие джинсы. На запястье правой руки красная нить. Дует пронизывающий ветер, но парень даже не вздрагивает: такое ощущение, что ему жарко. Я ёжусь от вызывающего вида Андрея Евгеньевича и киваю головой в его сторону, отвечая на вопрос Влада: — С ним. Черных открывает рот от удивления. Сначала на его лице читается удивление, которое сменяется недоверием. — Ты с ума сошла, — выдыхает он и торопливо продолжает: — Я не знаю, что между вами произошло, но Громоносцев правильно сделал, что вызвал тебя на ночную гонку, потому что он точно победит. Ему нет равных во всём городе. Он опередит тебя в любом случае, как бы ты искусно ни ездила. Хоть на секунду, но опередит. Нет причин не верить Владу. Я прерывисто вздыхаю и замечаю, что он уже куда-то запропастился. В следующее мгновение чьё-то горячее дыхание обдаёт мою шею. Я оборачиваюсь и испуганно отскакиваю на несколько шагов от Андрея Евгеньевича, который насмешливо усмехается. В ночной темноте освещённое тусклым светом фонарей лицо кажется ещё холоднее. — Я удивлён, Старолинская. Я злюсь и на себя, и на него, но упорно молчу, отчаянно буравя взглядом асфальт. — Посмотрим, насколько сильно ты хочешь получить пятёрку. Громоносцев поворачивается ко мне спиной и неспеша направляется прочь. Сомневаясь всего лишь несколько секунд, я кричу ему вдогонку: — Я вас обгоню! На мгновение парень останавливается и, обернувшись, рассматривает меня изучающим взглядом. Спустя несколько секунд, пронзительно посмотрев мне прямо в глаза, Андрей Евгеньевич отрицательно качает головой и растворяется в толпе. * * * Я проиграла. Разрыв — четыре секунды. Четыре... Как иронично. Я по-прежнему сижу в автомобиле Влада. Гонка закончилась буквально минуту назад, а мне не хочется выходить из салона и видеть довольное лицо своего соперника. Руки нервно сжимают руль, и я упираюсь в них лбом, смотря на свои ноги бессмысленным взглядом. Сердце колотится так быстро, что кажется, будто оно сейчас неожиданно остановится. Я тяжело дышу. В голове носятся мысли, и каждая из них — вокруг этой гонки, вокруг необычного предложения Андрея Евгеньевича. Он ведь мог поставить мне четыре в журнал и не ставить никаких условий. Он мог спрашивать меня на каждом занятии и показывать всему классу, как слабы мои знания французского языка. Он мог не тратить своё время на обычную школьницу. Он мог, но поступил иначе. Почему? Слева от меня открывается дверца. Порыв ветра развевает мои волосы, и непослушная прядь чёрных волос лезет в глаза. Я слышу радостные крики толпы и посторонние разговоры. Раздаётся хриплый голос: — Неплохо, Старолинская. Я поднимаю голову, всё ещё опираясь руками на руль автомобиля, и смотрю на учителя, который сидит на корточках и смотрит на меня снизу вверх. — Зачем эта гонка, если вы и без того знали, что выиграете? Зачем вы предлагаете условия, когда сами сказали, что будете ставить оценки только за знания? Зачем... Я собираюсь продолжить свою тираду и дальше, но Андрей Евгеньевич меня перебивает: — Может быть, когда-нибудь я скажу тебе причину. Но это вряд ли. Он вдруг по-настоящему улыбается, поднимается во весь рост и уходит прочь, даже не вздрагивая под сильными порывами ветра.