Ты сделай вдох и ныряй

Двадцать первое июня, пятница. Почему-то учителя считают, что выпускной всегда должен приносить счастье, что ради нескольких часов позора ученики готовы тратить месяцы на репетиции. Может быть, о некоторых так и можно сказать, но, что касается меня, я не понимаю этой бесполезной суеты. Выбираешь платье, туфли, украшения, тратишь на них кучу денег, чтобы надеть два-три раза и продать; нервничаешь перед своей очередью выходить на сцену и в который раз повторяешь зазубренные слова, а в последний момент всё напрочь забываешь и паникуешь; чувствуешь взгляды полного зала людей, которые жадно наблюдают за тобой, как за Мартином Лютером*; знать, что малейшая ошибка останется вечной зарубкой в памяти и будет всплывать в самые неподходящие моменты, — и всё это ради получения аттестата, которое без всяких церемоний растянулось бы максимум на полчаса. День тёплый, солнечный, по-настоящему летний. На улице ещё жарко, но, когда мы через несколько часов выйдем из школы, будет гораздо прохладнее. Нарядные выпускники и их родители, и классные руководители толпятся в школьном дворе, и каждая группа что-то бурно обсуждает, смеётся. Я неспеша рассматриваю присутствующих и слегка улыбаюсь, чувствуя, как этот момент медленно от меня ускользает, как я теряю каждого человека, но всё-таки стараюсь запечатлеть в памяти всё до мельчайшей подробности. Может быть, отличник Серов через три года сопьётся от несчастной любви. Возможно, мрачная тихоня Романенко станет красноречивым оратором и попадёт во Французский Парламент. Быть может, заядлая художница Шевчук однажды утром проснётся, посмотрит на свои картины и поймёт, что всю жизнь посвятила не тому. Не исключено, что ленивый и неподвижный двоечник Пионов станет владельцем крупной и успешной компании. В будущем может случиться всё что угодно: может стать хуже, может — лучше, но смысл в том, чтобы не смотреть в будущее, а жить настоящим для будущего. Я широко улыбаюсь собственным мыслям, стоя в одиночестве под тенью могучего дерева. На противоположном конце двора мама обеспокоенно слушает, что ей говорят по телефону, а рядом крутится Диана, бурно обсуждая что-то с подругами. Юля закатывает глаза и поспешно уходит от Пашки, который провожает её восхищённым взглядом, но на его губах я замечаю печальную улыбку. Она замечает меня и неловко машет рукой, одновременно стараясь не запачкать подол своего длинного платья, и направляется к предмету своего обожания — прототипу Виноградова. Никиты нигде не видно, но я точно знаю, что он придёт. — Как была одинокой, так и осталась. Я вздрагиваю. Андрей Евгеньевич становится рядом. Краем глаза замечаю его элегантный чёрный костюм и спрятанные в карманах брюк руки. — То же самое можно сказать и о вас. — Ну-ну, — насмешливо бросает он. — Ты нас не сравнивай, Старолинская. Я не люблю скопления людей, но против хорошего человека ничего против не имею, а ты дичишься только потому, что не привыкла к дружбе и соучастию. Мне нечего ему возразить: спорить с профессиональным детективом было бы глупой ошибкой. Вместо этого я задаю давно интересующий меня вопрос: — Какой вы на самом деле? Он хмыкает и слегка поворачивает голову в мою сторону, но моментально отворачивается, продолжая рассматривать то людей, то небо. Для меня же после появления Андрея Евгеньевича перестал существовать весь остальной школьный двор. — То, что я могу беспрепятственно залезать в чужие души, не даёт права остальным делать то же самое со мной. — Но это несправедливо! — восклицаю я; несколько учеников оборачиваются в нашу сторону. — Я что-то говорил о справедливости? Не припомню, — невозмутимо продолжает детектив. — Справедливости, как таковой, не существует. Каждый хоть раз в жизни совершал подлый поступок и ничего не мог с этим поделать. Почему? Мы все животные, как бы умело ни скрывали и ни прятались под зонтом из терминов. Даже ты сделала в своей жизни что-то подлое, и не раз, но сейчас кричишь о несправедливости, потому что она задевает именно тебя, а так-то тебе было бы всё равно. Я открываю рот и поднимаю руку, но не нахожу слов для возражения. Где-то на задворках разума я понимаю, что Андрей Евгеньевич никогда прежде так содержательно не рассказывал мне чего-либо, а всё время окутывал каждую фразу тайной. Но не сейчас. — Видишь, Старолинская, ты хочешь привести разумный довод в свою пользу, но не можешь, потому что слишком честна, чтобы бороться с правдой — или слишком доверчива, чтобы подумать о противоположной точке зрения. — Почему вы рассказываете это мне? — Как будто ты не хотела, чтобы я пришёл. — Хотела, — отвечаю я, потупив голову, — но вы так и не ответили на мой вопрос. — Ты мне очень нравишься, Старолинская, — ни с того ни с сего говорит Андрей Евгеньевич, и я резко вскидываю голову; он смотрит мимо людей. — Я думаю... я уверен... из-за того, что ты чувствительно воспринимаешь всё, что происходит вокруг тебя. Ты злишься — начинаешь хмуриться. Чувствуешь себя счастливой — улыбаешься. Тебе больно — не можешь сдержать слёз. Ты живёшь. Ты ошибаешься. Ты жадно слушаешь остальных, чтобы найти правду. А я... — Ресницы вздрагивают, глаза медленно закрываются, а догорающая сигарета остаётся в слабых пальцах. — Когда становишься мудрым, уже слишком поздно жить, ничего не остаётся. Когда его голос замолкает, в мой мир врываются посторонние звуки: смех, обрывки фраз, крики, пение птиц, гудки машин, — но сердцем и душой, если она существует, я не здесь. Я вспоминаю те долгие годы жизни с отцом, робкие шаги навстречу новой жизни с Андреем Евгеньевичем, счастливые моменты в другом городе и, наконец, вчерашний день, проведённый в поле. — Вы ошибаетесь, — хриплым голосом возражаю я и откашливаюсь, повторяя: — Вы ошибаетесь. Жить можно, если захотеть, если найти то, ради чего можно и хочется жить, если есть люди, которым не всё равно. Детектив неожиданно начинает смеяться. Сигарета выпадает из его рук. Половина присутствующих оборачивается в нашу сторону. Я растерянно наблюдаю за его судорожными и резкими движениями. Он перестаёт смеяться так же неожиданно, как начал, и серьёзно смотрит на меня. — Рассказываешь, считаешь себя мудрецом, а школьница одним предложением рушит всё, что ты себе напридумывал. Я смущённо улыбаюсь и опускаю глаза, чувствуя, как краска заливает моё лицо. Передо мной появляется протянутая рука. — Брось, Старолинская, — раздражается Андрей Евгеньевич, замечая мой удивлённый взгляд. — Несносный учитель французского и детектив протягивает тебе руку и предлагает дружбу, а ты ещё сомневаешься. — Вы изменились, — замечаю я во время рукопожатия. Он не отпускает моей руки, продолжая пристально вглядываться в лицо. — Можно многое передумать за полгода. — Катя! — зовёт мама, и я замечаю, что все потихоньку направляются в школу. — Давай быстрее! Я оборачиваюсь к Андрею Евгеньевичу и мягко высвобождаю свою руку. Он кивает, его лицо снова становится бесстрастным и спокойным. Карие глаза, в которые я любила всматриваться, как будто надевают маску, и мне становится грустно. * * * — Объявляется праздничный концерт! Другими словами — дискотека. Все выдыхают. У нас есть полчаса, чтобы расслабиться, отойти от пережитых переживаний, переодеться, почувствовать свободу. Честно говоря, я немного слукавила, когда сказала, что не люблю выпускные: праздничный концерт мне всё же по душе. Родители и классные руководители выставляют вдоль стен столы. Избранные на сегодняшний вечер диджеи возятся с оборудованием и выносят на сцену музыкальные инструменты: барабанная установка, клавишные, несколько гитар, микрофон — для выступления школьной группы. Хоть они и не блещут талантом, хоть иногда и случаются казусы в виде забытых аккордов или неловких пауз, мы их любим и с удовольствием слушаем. Среди диджеев я замечаю и Пашу, который играет в группе и изредка поёт. Он приветливо машет мне рукой и покачивает головой в такт песни, играющей у него в наушниках. В такие моменты я восстаю против логики Юли, которая отвергает такого хорошего парня ради обыкновенного бабника. Сколько бы я ни пыталась поговорить с ней серьёзно, она всё время находит отговорки или меняет тему. Мама помогает накрывать на стол, Диана — в обществе бывших одиннадцатиклассниц и весело болтает с ними. Никита выносит стулья, чтобы освободить место для танцпола, а, заметив мой взгляд, останавливается и кивает головой с лёгкой улыбкой. Не знаю почему, но я вспыхиваю и поспешно отворачиваюсь. Андрей Евгеньевич на выпускной не остался (по крайней мере, я его ни разу не видела после того разговора). Подбегает испуганная Шевчук и дёргает за подол моего платья, пытаясь отдышаться и выдавить из себя хоть слово. Я поражённо на неё смотрю и не могу понять, что художнице понадобилось от меня: на протяжении полугода, что я здесь училась, мы перекидывались лишь стандартными фразами. — Там... Черняева... она... — Катя задыхается, не может толком объяснить и, раздражённо махнув рукой, из последних сил выкрикивает: — Пошли! Я холодею. Ясно только одно: что-то случилось с Юлей, и это что-то явно не оптимистичное. Мы поднимаемся на третий этаж, Шевчук на каждом повороте подгоняет меня вперёд. Наконец, мы чуть ли не влетаем в кабинет русского языка и литературы. Свет выключен. Из окон льётся тусклый свет от уличных фонарей. Всё выглядит безобидным и обыкновенным, и я собираюсь уже спросить у Кати, в чём дело, как вдруг раздаётся тихий всхлип. Юля сидит в дальнем углу класса, съёжившись, обхватив руками колени. Её платье помято и растёгнуто. От причёски ничего не осталось: волосы растрепались и запутались. Из-за слёз потекла тушь, а помада размазалась. На руках заметны тонкие линии — царапины, а возле запястий проявляются синяки. — Боже мой... Что... что произошло? Я опускаюсь на корточки перед подругой. — Здесь был тот, — с явным презрением в голосе поясняет Шевчук, — но не успел. Своим коротким разговором мы напоминаем Юле о недавних событиях, и она начинает рыдать. — Тише... тише... — приговариваю я, поглаживая подругу по спине; я чувствую, как неприятная тяжесть ложится на плечи и как холодеют ладони, и как начинают дрожать мои губы, но изо всех сил держу себя в руках и шепчу Шевчук одними губами: — Паша. Она кивает и бесшумно удаляется. Когда Юля немного успокаивается (если в таком состоянии можно хоть немного успокоиться), я беру стоящую на подоконнике бутылку с водой и умываю лицо подруги. Каждые несколько секунд она нервно вздрагивает всем телом, а её взгляд такой пустой и бессмысленный, что мне становится страшно. — Я такая дура, — вот её первые слова после продолжительного молчания. Она поджимает губы, чтобы не искривлять от рыданий лицо, а по щекам текут дорожки слёз. Я подаюсь вперёд, чтобы обнять её, но встречаю слабое движение руки и останавливаюсь. — Надо было тебя послушать. — Голос дрожит, взгляд бегает, а руки мнут и без того помятое платье. — Ты же предупреждала, Катя, а я... дура... слепая дура. — Она резко выпрямляется и смотрит на меня широко открытыми глазами. — Думаешь... он... простит? Сколько неуверенности, сколько наивной надежды в её голосе! Тяжесть на плечах становится просто невыносимой, я впиваюсь ногтями в кожу, чтобы сдержать навернувшиеся на глаза слёзы. Юля — хороший человек, но совсем не разбирается в людях и, кажется, немного эгоистка. — Простит, — говорит появившийся в кабинете Паша. Я считаю необходимым удалиться, что и делаю, а в коридоре обессиленно прижимаюсь спиной к стене и прикрываю глаза. Скорее всего, после этого Юля потеряет всю свою самоуверенность и высокомерие к людям, которые ей не нравятся. Наверняка будет благодарна Паше и не станет относиться к нему так холодно, как раньше. Иными словами, эта будет уже не та Юлия Черняева, в которую влюбился Паша, но он уже не сможет оставить её одну. Как несправедливо: получить то, чего хотел, но в другом виде. — Мне её не жаль. Я открываю глаза: напротив меня, облокотившись спиной о стену, скрестив руки на груди, опустив голову, выражая всей своей позой превосходство, стоит Шевчук. — Зря, — тихо отвечаю я. — На её месте могла оказаться ты. — Не могла! — запальчиво кричит Катя, сжимая руки в кулаки и поднимая голову: в её глазах светится злобный огонёк. — Она бегала за ним только потому, что так делали другие, а достойного человека смешивала с грязью. В единственном она не ошиблась: она дура. Шевчук уходит. Тяжесть, к сожалению, остаётся. Устало бредя по коридорам в актовый зал, я делаю вывод: начитанность не всегда помогает правильно поступать в жизни. А жаль. * * * Поздним вечером мама, Никита, Диана и я сидим на кухне, пьём чай, обсуждаем всякую всячину. Свет приглушённый, мягкий. За окном уже давно стемнело. Приближается полночь. Из соседней комнаты доносится играющая на ноутбуке музыка. Изредка мы молчим, каждый погружается в свои мысли, но такие минуты почти сразу же проходят за продолжающимся разговором. Тяжесть так никуда и не делась, но приятная усталость отвлекает от неё мысли. Ни с того ни с сего Диана предлагает сыграть в карты и, не дождавшись ответа, пулей мчится в гостиную. Никто не устал настолько, чтобы закончить уютные, тёплые посиделки, и мы начинаем играть. Я смотрю на Никиту, который хитро щурится и непроницаемым выражением лица не выдаёт, какие у него карты; на Диану, у которой, наоборот, можно прочесть всё на лице и которая нервно стучит пальцами по столешнице; на маму, мягко улыбающуюся и спокойно играющую, что бы ей ни попалось. Мне хочется, чтобы этот день, несмотря ни на что, не заканчивался: такая домашняя атмосфера у нас впервые, и впервые я точно знаю, что могу доверять и маме, и Диане, и Никите, а они меня не осудят. — Да что же это такое! — в сердцах восклицает Диана, проигравшая уже седьмую партию подряд. — Вы меня просто дурите! Мы без обиняков смеёмся, а Никита треплет её за щёку. Диана дуется на него и показывает язык. — Катя, угомони своего парня. Я ему не маленькая девочка. — Не завидуй сестре, — замечает мама, и мы обе краснеем. Селиванов собирается что-то сказать, но раздаётся звонок в дверь. Воцаряется молчание. — Это по твою душу, — усмехается мама, обращаясь к Диане, которая бледнеет как полотно. Я вызываюсь открыть, но не ожидаю увидеть Андрея Евгеньевича. Он резко оборачивается, когда отворяется дверь, и неуверенно переминается с ноги на ногу. Видно, что ему неловко, что ему ужасно хочется что-то сказать, но он не решается и уже как будто жалеет о своём приходе. На нём всё тот же костюм, что был перед выпускным, разве что без пиджака, а волосы слегка взъерошены. Мы молча смотрим друг на друга, как на музейные эскпонаты, пока сзади не раздаётся голос мамы: — Катя, кто там? А, это ты, Андрей. Заходи. Детектив кивает. Мама ненавязчиво интересуется, в то время как он разувается: — Что-то случилось? — Не совсем. Я пришёл к Кате. Я перехватываю странный взгляд, но не обращаю на него внимания и веду позднего гостя в гостиную. Он указывает на балкон и пачку сигарет. Мы выходим. Свежесть летней ночи немного отрезвляет меня, и дышать становится значительно свободнее. Я жадно вдыхаю прохладный воздух и чувствую, как тяжесть становится на тысячную долю легче. Андрей Евгеньевич закуривает и по-прежнему не решается заговорить. Наконец, он объявляет: — Через три недели у меня свадьба. — Поздравляю, — искренно говорю я, слабо удивляясь: если бы он сообщил мне эту новость завтра вечером, я была бы шокирована, но не сейчас. — Поэтому вас не было на выпускном? — Да, — кивает он, затягиваясь. — Соня попала в больницу, но ничего серьёзного. Мы молчим несколько минут. — Спасибо тебе, Старолинская. Вот теперь я шокирована и тупо пялюсь на Громоносцева. Карие глаза смотрят так же пусто, как и тогда, перед выпускным, на соседний многоэтажный дом. — Странная ты, — продолжает он, — не выгоняешь незваного гостя, слушаешь его сбивчивые разговоры, не ненавидишь за лицемерие, принимаешь дружбу. Любой бы на твоём месте поступил иначе. — Но я не любой, — возражаю я. Он выбрасывает сигарету с балкона и поворачивается ко мне. Я вспоминаю тот момент, когда мы сидели возле кабинета директора после драки учителя с Виноградовым, вспоминаю, каким красивым показался он мне, и снова замечаю эту красоту. Несмотря на трудный, временами отталкивающий характер Андрея Евгеньевича, я считаю, что ей повезло. — Ты помогла мне понять, каким эгоистом я был раньше, — медленно, подбирая каждое слово, говорит детектив и вдруг смущается: — И... у меня никогда не было друзей. Я улыбаюсь и протягиваю ему руку: — Теперь мы в расчёте. Андрей Евгеньевич тоже улыбается и в порыве чувств обнимает. Я вдыхаю знакомый одеколон, вспоминаю уже другой момент, когда мы коротко разговаривали перед олимпиадой, и густо краснею. Хорошо, что никто этого не видит, иначе неправильно бы поняли. Люди вообще очень часто неправильно нас понимают, и от этого мне снова становится грустно. Дверь балкона открывается, и на нас веет теплом. Заметив Никиту, я поспешно отстраняюсь и не знаю, куда деться от не понятно откуда взявшегося стыда. Андрей Евгеньевич насмешливо уверяет: — Можешь не ревновать. От маски, думается мне, не так-то легко избавиться, как считают многие. — Я и не собирался, — сухо отзывается Никита, пропуская детектива. — До встречи, Старолинская, — прощается напоследок Громоносцев и уходит. Мне на плечи набрасывают плед. Я с благодарностью смотрю на Никиту, а он слабо улыбается и целует меня в лоб, прикасаясь ладонью к моей щеке. И вдруг тяжесть исчезает. Так просто. Так неожиданно. И так естественно. Мне хочется о многом рассказать, поделиться своими мыслями, избавиться от тяжёлых событий в жизни Юли и Паши, удивиться по поводу перемен в Андрее Евгеньевиче, признаться в появившейся и исчезнувшей тяжести, но осекаюсь. Почему я осекаюсь? Я замечаю напряжённое лицо Никиты и задержавшуюся на моей шее руку, и приоткрытые губы, и нежно смотрящие серо-зелёные глаза. У меня перехватывает дыхание, сердце несколько раз отчётливо и громко бьётся, и этот стук отдаётся в висках, и в следующий момент Никита наклоняется... ну, а дальше вы и сами знаете.