Ты сделай вдох и ныряй

Двадцатое июня, четверг. — Я тебя ненавижу, — шепчу я. Пол холодный, неприятно скользит под потными ладонями. Волосы прилипают к лицу, а от слёз глаза больно режет при каждом моргании. Щёку жжёт. Всё это теряет свою важность после ответных слов, сказанных холодным тоном: — Взаимно. Отец уходит, громко хлопнув дверью. Кажется, пол слегка вздрагивает. Не важно. Теперь уже не важно. * * * — Дура, — будто бы грустно шепчет Полина Владимировна, входя в комнату. Горничная, сомневаясь несколько секунд, забирает поднос с нетронутой едой и уходит. Я всё ещё чувствую присутствие пассии отца, платье которой раздражительно шуршит при ходьбе. Она присаживается на кровать. — Ты себя убьёшь. — Вам-то какое дело? — отзываюсь я. — Уйдите. Полина Владимировна вздыхает. Прежде чем закрыть за собой дверь, она говорит: — Не смей сдаваться. * * * — Что вы здесь делаете? Андрей Евгеньевич кивает Полине Владимировне, которая прикрывает за собой дверь. Детектив спокойно усаживается на стуле, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Его волосы собраны в небрежный хвост, а я безотчётно замечаю всё ту же красную нить на запястье. — И какое у вас желание? — без малейшего интереса спрашиваю я. Он усмехается. — Моё желание невозможно выполнить. Оно умерло пять лет назад. — И всё же? — Я хочу что-то чувствовать. Я резко поднимаю голову. Я никогда прежде не видела Андрея Евгеньевича таким... настоящим: всё те же устало смотрящие карие глаза, помятая рубашка, грустная улыбка, раскрывающая все мысли хозяина, и голос, всё такой же хриплый, прокуренный до невозможности, усталый, — голос человека, который не живёт, а существует. Громоносцев смотрит на меня пристальным, испытующим взглядом, который читает мысли, выворачивает наизнанку душу, но не позволяет отвести от себя глаз. — Ты догадалась? — с промелькнувшим любопытством интересуется он. — Я не понимаю, что вы... — Так и думал. — Он собирается закурить, но вовремя останавливается и прячет пачку сигарет в карман. — Теперь ты готова, Катя. Мы всё сделали. Мы специально надели маски, каждый выполнял свою роль, чтобы помочь тебе. — Каждый? — переспрашиваю я и не могу ничего понять. — Ну, почти, — с кривой ухмылкой уточняет Андрей Евгеньевич, — я, Полина, Миша, Ирина Викторовна, Никита, Соня, Герман. — Соня? — Моя девушка. — Даже... Никита? — Он до сих пор ничего не знает, но сильно помог. — И... Герман? И Ирина Викторовна? Он улыбается уже новой улыбкой, которая предназначена маленькому ребёнку, задающему очень много глупых вопросов, но терпеливо отвечает: — Герман по моей просьбе раскрыл тебе мою личность, а Ирина Викторовна... Без неё бы ничего не было. Она наняла меня, чтобы вытащить тебя отсюда. Комната плывёт перед глазами, и вместо Андрея Евгеньевича возникает темнота. * * * На мой День рождения устроили настоящий светский приём, пригласили множество гостей, подготовили праздник для каждого присутствующего. Полина Владимировна купила имениннице платье глубокого зелёного, изумрудного цвета и соорудила причёску из непослушных рыжих волос. Она ничем не выдавала своих настоящих побуждений и причин, а я бродила вокруг, будто во сне. В воспоминаниях практически ничего не осталось от этого дня. Вероятно, из-за сильного психологического, душевного потрясения, то есть открывшейся правды, которую охватить и понять было сложно, чуть ли невозможно. Но ярко запечатлелись в памяти отдельные отрывки: ободряющая улыбка Полины Владимировны, которая ещё неделю назад казалась одним из первых врагов, а сейчас стала опорой и поддержкой; надоедливая учтивость Виноградова, граничащая с деспотизмом; довольное выражение лица отца, который выставлял напоказ свою дочь как дорогую куклу; приятная классическая музыка; яркий свет ламп и светильников. Самое главное начинается, когда Виноградов подходит ко мне, просит минуту внимания и при всех просит выйти за него замуж. Особенно расчуствовавшиеся женщины тихо ахают и поражаются благородству Виноградова. Другие не могут понять его выбора. В стороне довольно усмехается отец, зная, что я не посмею отказать. Очень многие завидуют и скрепя сердце выдавливают улыбки. Есть и такие, которым попросту всё равно, лишь бы стать свидетелями шоу. — Вы согласны, Катерина? — Нет. * * * — Как вы посмели явиться в мой дом? — яростно кричит отец, когда распахивается дверь и в зале появляются Андрей Евгеньевич и... моя мать. — Настолько добросовестно, — невозмутимо замечает детектив, подходя ко мне, — насколько вы терроризировали свою дочь на протяжении тринадцати лет. — Вы ещё забыли упомянуть, — едко замечает отец, отчаянно спасая свою репутацию на глазах остальных гостей, — о матери, которая бросила своего ребёнка на попечение, как ты говоришь, щенок, деспота. — Но убегала-то она от вас, а не от ребёнка. Отцу нечего возразить. * * * В то время как Андрей Евгеньевич зевает и со скучающим видом рассматривает дорогостоящую картину, мама жадно пожирает меня глазами. Отец тяжело дышит, яростно сжимает и разжимает кулаки, порывается вызвать телохранителей, но что-то, что гораздо сильнее чувства уязвлённой гордости, мешает ему это сделать. — Вы не посмеете забрать мою дочь! — Может быть, стоит спросить, чего хочет она? — безразлично, но с явным намерением уколоть замечает Андрей Евгеньевич. — Катерина, — круто поворачиваясь в мою сторону, зовёт отец с самодовольной и уверенной интонацией в голосе, — ты поедешь с ними? — Нет... —Детектив слегка хмурится, не доверяя услышанному, а мама ахает и делает несколько шагов назад, будто от удара. — Нет, вы ошиблись, — холодно продолжаю я. — Меня зовут Екатерина. * * * — Ты мне доверяешь? — спрашивает мама, когда мы сидим в самолёте и я широко открытыми глазами рассматриваю вид из иллюминатора. Я вздрагиваю, но не оборачиваюсь. — Я скучала по тебе. Каждый день, прежде чем уснуть, я вспоминала и представляла, что будет, когда мы встретимся. Мне казалось, что после твоего возвращения всё должно стать лучше. Но я не доверяю тебе, нет. — Я понимаю, — дрогнувшим голосом отзывается она. Почему-то мне становится больно. * * * — Спасибо вам, Андрей Евгеньевич. — Я думал, ты меня ненавидишь. Он усмехается. Как всегда. В кафе шумно. Многие люди оживлённо общаются между собой. Кто-то громко и заливисто смёется, обращая на себя внимание. Есть даже несколько влюблённых парочек, робко держащихся за руки и так же робко улыбающихся. От последних я поспешно отвожу взгляд и с усиленным вниманием принимаюсь рассматривать поверхность стола. — Я не могу вас ненавидеть, потому что я... — Ты ошибаешься. — Мне лучше знать, как думаете? — Чаще всего люди не понимают себя и заблуждаются, — замечает Андрей Евгеньевич, прищуривается и пристально вглядывается в чашку с кофе. — Другому человеку, который мыслит иначе, который прямо не заинтересован в результатах наблюдений, у которого новый, свежий взгляд на ситуацию, — такому человеку гораздо легче распутать чужую жизнь. — Он улыбается уголками губ и перестаёт щуриться, добавляя в собственное оправдание: — Профессиональное наблюдение. А что касается тебя, то ты не видишь меня настоящего — вот и всё. — Вас настоящего? — недоверчиво переспрашиваю я. Он смотрит на меня с непривычной ласковостью в глазах, но она указывает не на какие-то светлые чувства, а только на сознание собственного превосходства — но это я пойму гораздо позже, не сейчас. — Да. Ты просто не хочешь знать, кто я, игнорируешь, строишь себе совершенно другой образ — называй это, как хочешь, а смысл останется тем же: ты ошибаешься. Но, — многозначительно замечает он с более широкой улыбкой, — не мне рассказывать тебе это. * * * — Привет, — неловко махнув рукой, здороваюсь я. — Ты как не родная! — упрекает Диана, уже пятнадцатилетний подросток с тусклыми серыми глазами и покрашенными в бордовый цвет волосами. — Мы же всё-таки сёстры, хотя я, наверное, знаю о тебе больше, чем ты обо мне. Но не суть. Мы ведь будем лучшими подругами, как бывает между сёстрами, да? О, ты же совсем не знаешь города: я могу тебе показать его. Может, сегодня вечером? Оля как раз собиралась... Я сконфуженно улыбаюсь, продолжая слушать сбивчивую болтовню сестры, которая пытается скрыть за внешней весёлостью собственную неуверенность. * * * Я подсаживаюсь за единственную свободную парту в классе. Новая соседка с неприязнью, даже свысока, смотрит на меня. Она блондинка с зелёными глазами и высоким хвостом, на её лбу — небольшая морщинка — следствие постоянной привычки думать о чём-то важном; и хотя с первого же взгляда она отталкивает от себя, мне кажется, что это только самозащита. — «Имей больше, чем показываешь», — пристально вглядываясь в моё лицо, цитирует она Шекспира. — «Говори меньше, чем знаешь»*, — с доброжелательной улыбкой продолжаю я. Её лицо становится менее суровым. Учительница продолжает вести урок, но соседку это не останавливает. — «Иногда я подслушиваю разговоры. И знаете что?» — «Люди ни о чём не говорят»**. — Юля, — протягивая мне руку, представляется девушка и слегка улыбается. Я пожимаю руку и думаю, что улыбка ей очень идёт. — Извини за это, — небрежно отмахнувшись, говорит Юля и продолжает конспектировать. — В наше время трудно найти по-настоящему интересного и начитанного человека, который хоть немного отличался бы от этого стада, где нельзя найти ни одного оригинального представителя. Парень, сидящий сзади, сдавленно смеётся и едва заметно хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь. — Тебе предстоит привыкнуть к этому. Каждый день, каждый урок, каждую перемену Юленька будет... — Пашка, отстань, — невозмутимо, даже не обернувшись, заявляет Юля. Он тяжко вздыхает. — Вечно ты так. Я же без злого умысла. — Да-да, — скептически отзывается Юля. * * * — Так вы встречаетесь? Моя новая подруга с ужасом округляет глаза, а морщинка на лбу становится ещё заметнее. Она начинает предъявлять веские, по её мнению, доводы против Паши, который лично мне показался милым и «отличающимся от стада». Внешность у него самая заурядная: каштановые волосы, ореховые глаза, нос с горбинкой, но он увлекается фотографией и видеосъёмкой, умеет играть на гитаре, систематически читает одну книгу в месяц, помогает родителям в магазине и при этом с трудом считается хорошистом. Видимо, у Юли есть особенные причины так жестоко обходиться с Пашей. — Встречаться с Пашкой? — удивлённо и насмешливо подытоживает она. — Катя, пожалуйста, не говори глупостей: я на это никогда не пойду. Мне остаётся только пожать плечами. * * * — И ей нравится... этот? — Ага, — мрачно отзывается Паша. Несмотря на общее впечатление разумного и ответственного человека, Юля, оказывается, тоже бывает слепа. Речь здесь вовсе не о зрении, а о проницательности: она мило беседует с самым настоящим бабником, напоминающим Виноградова, только в тысячу раз нахальнее. По телу проходит неприятная дрожь от одного только воспоминания. Я перестаю рассматривать смеющуюся парочку и переключаюсь на Пашу. У него такое усталое и печальное выражение лица, что хочется подбодрить его: он действительно достоин того, чтобы быть счастливым, чтобы на него обратили внимание. Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к плечу друга, но он уворачивается. — Не надо, — слабо возражает он, не смотря в мою сторону. * * * — Эй, Гусеница, верни улыбку. — Я смотрю, ты наблюдаешь за мной, — отворачиваясь от Никиты, чтобы спрятать улыбку, замечаю я. — Больше ничего красивого в округе не видно, — отвечает он, ничуть не смутившись (в отличие от меня). — Небо меня завораживает, — признаюсь я, с благоговением следя за проплывающими над головой слоистыми облаками, — правда, не знаю, что в нём особенного: белые куски на синем фоне. — Ты же Бабочка, — с непонятной интонацией возражает Селиванов, — а бабочки стремятся вверх, к солнцу. Только крылья не обожги. Он прекращает рассматривать (смущать) меня и ложится на спину, сложив ладони замком под голову. Солнечные блики, проходя через листву деревьев, красиво отпечатываются на его лице, но я быстро отвлекаюсь на небо. Рядом нет ни души. Оно и понятно: в полдень на улице невыносимо жарко, а идти за город, в поле, лень, да и поступают так только глупцы — или неисправимые романтики. Моя жизнь круто изменилась, и я не в праве сказать, в какую сторону, потому что всё, что ни делается, делается к лучшему. Да, знаю, звучит банально, даже глупо, но со временем, после пережитого, начинаешь понимать, что в самой банальной истине иногда намного больше мудрости, чем кажется. Я переехала в другой город: открылись новые возможности, но здесь приходится начинать всё сначала — хорошо или плохо? У меня появились друзья: одинокой я себя чувствовать не буду, но возможность познать предательство увеличилась в разы — плохо или хорошо? У меня появилась семья: я чувствую, что кому-то нужна, но когда-нибудь и они исчезнут из моей жизни, придётся снова привыкать к ненужности — хорошо или плохо?.. Всё зависит от того, как человек захочет взглянуть на ситуацию: замечая одни недостатки или достоинства. Около месяца я постоянно думаю о маме и Диане, Юле и Паше, изредка возвращаюсь на полгода назад, когда я была совершенно в другом месте, но чаще всего мои мысли вращаются вокруг Андрея и Никиты. Что подразумевал детектив под тем, что я ошибаюсь в себе, что не вижу его настоящего? Почему он сказал, что это должен мне объяснить кто-то другой? И кто этот другой? Почему Никита так терпеливо ждёт меня и ничего не требует? И почему наши с Юлей судьбы чем-то напоминают друг друга, хотя она об этом не догадывается? Как простить маму? И стоит ли вообще прощать? Она вырвала меня из высшего света — можно ли считать это достаточным извинением за тиранию отца?.. Проблема людей в том, что они задают слишком много вопросов. Между нами часто возникают длительные паузы, молчание, но в эти промежутки времени мы с Никитой не чувствуем себя неуютно или неловко, как будто так и надо. Когда же кто-то возобновляет разговор, он течёт спокойно и естественно. Вот и сейчас Селиванов ни с того ни с сего начинает читать наизусть стихотворение Владимира Набокова: — Мне так просто и радостно снилось: ты стояла одна на крыльце и рукой от зари заслонилась, а заря у тебя на лице. Я улыбаюсь и, жмурясь от лучика солнца, продолжаю: — Упадали легко и росисто луч на платье и тень на порог, а в саду каждый листик лучистый улыбался, как маленький бог. — Ты глядела, моё сновиденье, в глубину голубую аллей, и сквозное листвы отраженье трепетало на шее твоей. — Я не знаю, что всё это значит, почему я проснулся в слезах... Молниеносное вдохновение, просветление, наитие, сатори*** — называйте, как хотите, всё равно смысл останется тем же. Становится трудно дышать, я задыхаюсь и резко сажусь. Никита заканчивает стихотворение: — Кто-то в сердце смеётся и плачет, и стоишь ты на солнце в дверях. Он замечает моё замешательство, слышит тяжёлое дыхание и садится рядом. Его красивые серо-зелёные глаза с беспокойством заглядывают в моё лицо. Одна моя рука оказывается в его тёплой и немного потной ладони, второй он нежно прикасается к моей щеке. Никогда прежде он не казался мне таким привлекательным и родным. — Боже... Никита... — шепчу я и не могу выразить то, о чём думаю, что чувствую. — Тш-ш-ш-ш. — Он обнимает меня и успокаивающе гладит по спине; горячее дыхание обжигает шею и ухо: — Андрей сказал, что ты должна сама понять. Он знал всё наперёд, но не знал, сколько потребуется времени. — И ты молчал? — чуть ли не с отчаянием шепчу я, отстраняясь. Никита улыбается. — «Гусеница, я точно знаю, что ты любишь меня, но нужно подождать, пока ты сама додумаешься до этого». Мне становится стыдно. Тут я понимаю, какая огромная между нами разница: восемнадцатилетняя девушка, школьница, у которой завтра выпускной, и двадцатичетырёхлетний парень, успешный начинающий бизнесмен. — Никита, это... Он прикладывает палец к моим губам. — Не думай. Я медленно киваю и смутно вспоминаю, что Андрей уже советовал что-то подобное. И всё-таки! Как он смотрит! Как улыбается!.. Они совсем не похожи. Только сейчас до меня доходит, какая неописуемая пропасть между ними, какие до невозможности разные они люди. И я могла принимать одного за другого? Искать того, чего не было? Тешиться глупыми и безнадёжными надеждами? Глупая, глупая девочка, тебе ещё повезло, что на месте так называемого учителя французского оказался именно Громоносцев, нанятый твоей мамой детектив. А если бы кто другой? Например, Виноградов?.. Крепко обнимая его, я жадно вдыхаю знакомый одеколон, который приобретает новый смысл. Так спокойно мне ещё не приходилось себя чувствовать. Да, с детективом было что-то подобное, но одновременно совсем не то. Не могу объяснить. И не хочу. «Не думай». — Спасибо, Никита. — За что? — За то, что дождался. — Разве я мог иначе? Немного помолчав и подумав, я в который раз отстраняюсь. — А ты уверен, что..? Никита резко опрокидывает меня на спину, зажав рот ладонью. У него такое страдальческое выражение лица, что я не выдерживаю и громко смеюсь, отведя в сторону его руку. Он снисходительно и по-доброму улыбается. Когда я немного успокаиваюсь, то чистосердечно клянусь: — Больше не буду. — Кого ты обманываешь? Я смущённо отворачиваюсь, когда Никита целует меня в плечо, ложится рядом и цитирует уже другое стихотворение Владимира Набокова.