Когда взойдет солнышко

Евгений приехал в аэропорт раньше привычного: целую ночь он ворочался и все никак не мог уснуть, в голову лезли самые отвратительные мысли. Легкая дрема настигла его ровно за пятнадцать минут до звонка будильника, и лишь тогда, когда лежавший на тумбочке телефон завибрировал и засветился бледным светом, оповещая о начале нового рабочего дня, Евгений, наконец, пробудился окончательно. Сегодня он выглядел необыкновенно. Впрочем, редко его можно было упрекнуть в неаккуратности: попробуй тут быть неаккуратным, когда летаешь с самим Зинченко, хотя, о предыдущем его стажере ходили легенды. Леонид Саввич редко говорил о Гущине. Он, скорее, подчеркнуто внимательно начинал рассматривать панель, в десятый раз контролировал показания приборов, а после ограничивался коротким «Не лезьте не в свое дело, стажер Городецкий». И Евгений был бы уже и согласен никуда не лезть, если бы сегодня не настал тот самый день, которого он больше всего боялся. - Леонид Саввич! – вопль отразился от глянцево чистых боков дорогой черной машины, не дав Зинченко толком припарковаться. Он и сам был сегодня мягко сказать не в себе, и начинать свой день с болтовни вовсе не желал: странно, но всякий раз, как внутренний психологический баланс что-то рушило, Леонид Саввич становился предельно собран, внимателен и агрессивно молчалив. Он двинулся мимо незадачливого стажера с крайне отрешенным видом, пресекая сразу же все побочные беседы. - Леонид Саввич, Вы же не… - замялся Евгений, прикусив губу и провожая чопорный силуэт своего командира безучастным взглядом. Поздно. Сейчас все действительно слишком поздно. Евгений Городецкий поступил в «Пегас-Эйр» с отличнейшими характеристиками: на блюдечке с голубой каемочкой поднесло его училище на трудоустройство прямиком сюда, в одну из лучших частных компаний страны. Конечно, не обошлось тут и без помощи крестного, но даже этот факт по-настоящему не умалял талантов самого Евгения: на его курсе, пожалуй, он и правда был лучшим. Каким же он чувствовал себя воодушевленным, когда жал руку «большому начальству», когда под локоток был подведен прямо под длинный нос самого Зинченко (чей портрет, по секрету, все еще висел на доске почета училища), и не было б для юноши большего счастья, чем скорее сесть за штурвал и показать все свои таланты. Однако счастье это, как оказалось, было преждевременным. Первые месяцы превратились для Женьки в сущий ад: после изнурительных рейсов в Зинченко хватало сил вести его в тренажерку, заставлять по нескольку десятков раз репетировать одно и то же, без конца повышать голос. На работу следующим утром они оба, как и полагается, приходили уже уставшими, что снова и снова, как огромный снежный ком, приводило к недовольствам наставника. Нагнать Зинченко удалось лишь в штурманской, да и то лишь тогда, когда он остановился получить документацию. - Леонид Саввич, Вы же не можете просто так… - начал было Женька крайне робко, но вспомнив, что первая попытка была безжалостно оборвана, продолжил уже решительнее, - Вы не можете спустя год просто так взять и… бросить меня. Зинченко опасно замер и медленно повернулся. Лицо его помрачнело, предвещая все плотнее и плотнее сгущающиеся тучи. - Что именно я не могу, стажер? Я не понял, мы женаты? – процедил командир, опасно сжав строго очерченные губы. Женька отчаянно быстро качнул головой. - Вот поэтому благодарю покорно за сотрудничество. И дальнейших Вам успехов, Городецкий. Черт возьми, Вена, я сказал! Где документация?! – заорал Зинченко уже и не пытаясь сдержаться. Полно. Тем более, что все уже было решено накануне. - З-забрали. Гущин, кажется… что ж вы все такие неуравновешенные… - раздалось робкое из-за стекла, заставив Зинченко замереть и посмотреть на часы. Стрелки указывали полдесятого. В аэропорт он приехал пять минут назад. На губах Зинченко появилась странная полуулыбка.