Аритмия

      Они оказались в уже знакомой квартире в Припяти - в той самой, с новым диваном и прогоревшими до хрустящих углей досками пола. Запах гари все еще витал в воздухе, хотя казалось, пожар, устроенный здесь Семецким, случился уже очень давно - едва ли не целую жизнь назад.       За окнами негромко гудел на ветру пустынный город - словно гигантский орган, составленный из бетонных трубок-домов. Среди темных громадин многоэтажек вспыхивали разноцветные огни аномалий. Время от времени в ночи трещали выстрелы: монолитовцы вели свою обычную жизнь.       - Никогда не успокаиваются, - усмехнулся Шухов. - Фанатики. Мне их иногда даже жаль, этих опереточных злодеев.       - Что мы здесь делаем? - спросил Семецкий, оглядевшись. - Это ты меня так в гости пригласил?       - Считай, что да.       Семецкий поежился: в квартире было темно и холодно, а свою куртку ему пришлось сжечь.       - Сейчас теплее будет, - пообещал Рэд. - У меня здесь куча штук для комфорта валяется.       Он театрально щелкнул пальцами, и по углам комнаты, возле дивана, под креслом, на полке и еще бог знает где, затеплились огоньками, точно праздничные свечи, десятка два артефактов. Самые разные, но все, как на подбор - редкие, драгоценные. Даже по грабительским ценам Зоны здесь сейчас светилось тысяч двести полновесных евро, а уж на Большой Земле вся эта иллюминация потянула бы безо всякой натяжки миллиона на полтора, даже два.       Впрочем, что такое деньги для Шухова? Ничего. Пустое место и ненужный хлам. При желании он мог бы прикуривать от купюр, ну или подтираться ими.       От артефактов струился мягкий свет, разноцветный, как в каком-нибудь кислотном трипе, но не такой яркий. Воздух ощутимо потеплел.       - Хоть дискотеку закатывай, - с нотками самодовольства сказал Рэд.       - Ага. Еще и седьмой этаж, если я не ошибаюсь, - усмехнулся Семецкий. - Издалека видать. Сколько, интересно, времени пройдет прежде, чем сюда опять монолитовцы припрутся?       - Да плевать, - махнул рукой Шухов. - Здесь, если ты не помнишь, надежно, как в сейфе.       - Нервирует, когда соседи в стенку стучат, знаешь ли.       Рэд лишь коротко хохотнул и покачал головой. Подошел к Семецкому, осторожно взял за руку.       - Видишь, все в порядке. Молнией меня не шарахнуло.       - И раньше не шарахало, - тихо сказал Семецкий. От прикосновения по всем его нервам будто ток пробежал, голова закружилась, в ушах зашумело.       Что с ним такое? Как девица на первом свидании, честное слово...       Шухов осторожно потянул его за собой к дивану.       - Чего ты хочешь? - спросил Семецкий. Он прикрыл глаза, но с места не сдвинулся. Сквозь опущенные веки пробивались разноцветные блики артефактов, и от этого все происходящее казалось каким-то нереальным, сказочно-новогодним.       - Будь со мной, - тихо, напряженно попросил Рэд.       - Как я понял, выбора у нас нет, - глухо сказал Семецкий, - А потом… Когда все закончится, мы должны будем снова разбежаться, и даже смотреть друг на друга придется украдкой, да?       - Выбор есть всегда, - покачал головой Шухов. - Вопрос в том, нужен ли он тебе?       - Ты нашел выход? - Семецкий невольно шагнул вперед. В груди затеплилась слабая призрачная надежда. - Придумал, как обойти систему?       - Вроде того. Как мы выяснили, все дело в равновесии. Равновесие суть - равноправие, - сказал Рэд. - Ты же этого хотел? Равных возможностей? Ну так давай, воспользуйся ими, - он вытащил из ножен свой клинок, протянул рукояткой вперед.       - Ты предлагаешь?.. - Семецкий запнулся, пытаясь сформулировать то, что никак не могло уложиться в голове.       - Равноценные роли, - кивнул Шухов, стаскивая зубами левую перчатку. - Если ты, конечно, этого хочешь.       Он провел увитыми шрамами пальцами по шее Семецкого, остановился в ямочке между ключицами. Казалось, от его прикосновений на коже остается горячий, почти горящий след, но это не больно, даже приятно. А еще почему-то тревожно.       Семецкий растерялся, не зная, что ответить, как разрешить эту глупую и непристойную головоломку.       - Ты настолько мне доверяешь? - спросил он, вертя в руках черный клинок.       Рэд вскинул взгляд, и Семецкий понял - ни черта не доверяет. Ни ему, ни кому бы то ни было еще. Но, видимо, их странная связь была для него чем-то действительно ценным, чем-то, что могло оправдать даже принесенную в жертву гордость.       - Не надо, Дим, - грустно улыбнулся Семецкий. - Должен быть другой выход. Мы обязательно что-нибудь придумаем…       - Все в порядке. Просто на этот раз поведешь ты, - отмахнулся Шухов. И помедлив, тихо пояснил. - Ты должен стать хозяином положения. Я не могу тебе в этом помочь. Все, что я могу - не сопротивляться.       - Равновесие, - сказал Семецкий, пробуя слово на вкус. - Равноправие…       Что-то во всей этой идее ему не нравилось. Он понял, о чем говорил Рэд, что имел в виду. Так же, как понял, на что тот готов пойти ради сохранения их ненормальной связи. А истина, как обычно, была где-то рядом. Но не в крови и насилии - в этом Семецкий был уверен.       «Я всегда был добряком и рохлей» - вспомнил он собственные слова, сказанные когда-то Доктору. Оставаться добряком и рохлей - его призвание и, как выяснилось, святая обязанность. Он не должен становиться ни истеричным садистом, ни бледной копией Черного Сталкера. От этого как раз одни проблемы.       Равновесие заключается в равной значимости. Равноправие - в возможности быть самим собой, не ломая себя в угоду партнеру.       А Семецкий ломал. Он неожиданно осознал, что все это время старательно подстраивался под придуманные им же самим требования: боялся сам себя, своей совести, своей гордости, прячась от них за нарочито лелеемой злобой и обидами. Боялся разочаровать Шухова, наскучить, стать обузой.       Глупо. Тот знал его раньше - слишком давно, чтобы не понимать, кто он и на что способен.       В чем же заключается их равновесие? Как им остаться вместе, сохранив самих себя, и при этом не разрушить всю метафизическую экосистему Зоны? Чего им обоим не хватает?       «Доверия» - ответ пришел словно извне. Это было так просто, так банально. Почему он раньше не понял?       - Дим, - Семецкий поймал Рэда за подбородок, заставил поднять голову и посмотреть на себя. - Дим, зачем я тебе?       - Нашел время, а… - проворчал тот, но, видимо, было что-то такое в лице Семецкого, что он осекся и замолчал.       - Равновесие заключается не в равном насилии, - сказал Семецкий. - Равноправие - это возможность быть самим собой, понимаешь?       Шухов кивнул.       - Ты говорил, что следил за мной. Как давно?       - Больше года.       - Почему? - спросил Семецкий.       - Ты… - Рэд замялся. Не потому что не хотел говорить. Видимо, он никогда не думал, что придется сказать это вслух, и оттого не пытался сформулировать. - Ты всегда казался мне очень добрым, светлым таким. Хотя порой это жутко раздражало: то, как глупо ты попадался. Мне иногда хотелось взять тебя за шкирку и встряхнуть. Потому что нельзя так верить людям. Нельзя поворачиваться к ним спиной. Нельзя помогать всем и каждому. Многие этого просто не заслуживают. Но чаще всего я тебе… не завидовал, нет - это не зависть. Не знаю, что. Но казалось - обрати на меня внимание подобный человек, и мне стало бы легче. Было бы за что бороться, за кого убивать, вместо кого пачкать руки. Собачья психология… - Шухов невесело усмехнулся. - У всех нас так или иначе собачья психология. Но мне нужен не хозяин, а тот, кого нужно защищать. Пусть он слабее, пусть - всего лишь человек, но такой, знаешь… хороший человек. И он не откажется от меня, когда однажды я приду к нему уставший, с ног до головы в чужой и своей крови. Он примет меня, может даже обнимет и не выгонит обратно. Он убедит меня, что я - это все еще я... Мне казалось, ты мог бы стать таким человеком. У тебя хватило бы сил.       - А сейчас? - спросил Семецкий.       - Я выбрал, - Шухов отвел глаза. - Даже если я ошибся, я не собираюсь отказываться от тебя только потому, что ты не вписываешься в какие-то рамки.       - Так все-таки - зачем я тебе? - надавил Семецкий. - Не думай, не ищи тайных смыслов. Просто скажи - зачем?       - Я люблю тебя. По-моему, это очевидно… - пожал плечами Рэд. - Хотя, если ты...       - Нет, - поспешно ответил Семецкий. - Я не против.       - Ну так что, выяснил, что хотел? Идем в кроватку?       Прозвучало резковато, но Семецкий не обиделся. Он доподлинно знал: Шухов нервничает. И это рвется из него уже привычной злобой. Он огрызается, потому что не может взять и признать: «я боюсь отказа», «я боюсь последствий», «я боюсь ошибиться».       - Все-то из тебя клещами вытаскивать надо, - улыбнулся Семецкий, ощущая, наконец, то, что едва не потерял: уверенность в собственной значимости.       Он был ценен сам по себе. Ценен, в том числе, для Шухова.       А тот выглядел настолько растерянным, что Семецкому нестерпимо захотелось обнять его, защитить - от судьбы, от Зоны, от кого угодно. Он ощутил даже не желание, а физическую потребность успокоить Рэда, облегчить его ношу. Ему хотелось как-то выразить охватившую его нежность и сочувствие, возможно - научить, показать, каково это: любить и доверять безоглядно.       И в этом было его право.       - Хорошо, - улыбнулся он, сжав рукоятку ножа. - Я согласен.       Шухов вскинул голову, и Семецкий заметил, что взгляд его стал непроницаемым, пустым: он будто заранее готовился к боли. Скорее всего, так оно и было.       - Но если правила мои, - продолжил он. - Тогда - никакой членовредительства. Не сегодня уж точно.       И запустил клинок в цветную темноту прихожей. Там звякнуло и затихло.       - Уверен? - удивленно моргнул Рэд.       - На самом деле я даже не должен вести, - сказал Семецкий, расстегивая манжеты. - Все может быть по-прежнему. При одном условии: я останусь собой. Тем, кого ты во мне видел, тем, кем я был до подвала Х-10. Все случившееся - не твоя вина. Моя. Мне настолько сложно было отказаться от своих убеждений, что я придумал того, для кого они не имеют значения. И попытался стать им.       - Тебе настолько противны?.. - Шухов взмахнул рукой, пытаясь сформулировать вопрос, потом взгляд его упал на собственную грудь - толстые извивы шрамов блестели в тусклом свете артефактов. Он усмехнулся и замолчал.       - Мне с самого начала был противен не ты, и даже не сам факт случившегося, а мое собственное к нему отношение. Никогда не мечтал стать пидором, знаешь ли… - Семецкий стянул китель и бросил его на диван. - Тем более - однозначным пассивом с мазохистскими наклонностями.       - Так в этом все дело? - удивился Рэд. - Мне казалось, ты сам выбрал эту роль. Или ты считал, что я…       - Я и сейчас считаю, - кивнул Семецкий. - Не повторяй моих ошибок: не ломай себя. Дать кому-то себя трахнуть - особенно такому слабаку, как я - не в твоем стиле…       - Боже, Юр, ты все-таки идиот! - расхохотался Шухов. - Слабаку, надо же…       - Дим, ты же долбанный Черный Сталкер! - возразил Семецкий. - Ты - неубиваемое воплощение ярости, аллегория возмездия. Ты сильнее и быстрее любого из известных мне людей…       - Заткнись, ради всего святого… - улыбнулся Шухов, и потянулся к его губам.       Семецкий ответил на поцелуй. Осторожно, нежно, бережно. Это была совсем не то безумие на грани саморазрушения, как раньше. Здесь и сейчас происходило нечто на ступень выше всего прежнего. Они словно узнавали друг друга заново.       Все казалось одновременно нереальным и единственно правильным. Сама ткань мироздания свернулась лентой Мебиуса, и реальность с нереальностью стали одной ее бесконечной, замкнутой на саму себя стороной.       - Снова твоя уличная магия? - шепотом спросил Семецкий.       - Заткнись, Юр, - таким же шепотом оборвал его Шухов, улыбнувшись. - Не нужно все подряд называть словами.       - Повторяешься...       - Ну ты же с первого раза не понимаешь.       - Сам дурак, - Семецкий тихо рассмеялся.       Пальцы их сцепились, точно оба сдерживали невольные порывы рук. Между телами было расстояние почти в ладонь, и в этой пустоте колыхался нешуточный жар - приятный, живой, будто они ласкали друг друга... ну, говоря поэтически - душами, сердцами. Аурой, если угодно. Разноцветные блики скользили по одежде. Далекие выстрелы за окном казались странной ритмичной музыкой, совсем не тревожащей, скорее завораживающей.       - Мы как школьники, - сказал Шухов. - И мне чертовски нравится. Знаешь, это... - он замялся, подбирая нужное слово.       - Очищает, - шепнул Семецкий.       - Именно, - задумчиво произнес Рэд. - И все бы хорошо...       - Но болтаем много.       Семецкому и впрямь казалось, что сейчас они практически одно целое, что легко могут продолжать не просто слова и фразы, но даже мысли друг друга. И живут в эту свернутую, закольцованную минуту одну жизнь на двоих.       - Много, - согласился Шухов. И снова потянул его за собой.       На этот раз Семецкий не стал сопротивляться.       Он ощутил возбуждение на грани боли. Вся его нервная система сосредоточилась внизу, в набухшей зудящим, звенящим в ушах давлением плоти. Каждое, даже самое нежное прикосновение обжигало, простреливало током, рвало на части. Не нужно было ни крови, ни увечий, ни брутального мазохизма - достаточно обычной нежности.       Шухов присел на диван, привлек Семецкого ближе, расстегнул на нем штаны. Язык его осторожно коснулся напряженного члена, огладил самый кончик и замер...       Рэд медлил, и Семецкий сам подался вперед: не приказал - попросил.       Сухие, обветренные губы послушно обхватили головку и показались неожиданно мягкими. Язык - умелый, гибкий, виртуозный - тронул натянутую уздечку, заскользил вдоль напряженно пульсирующей вены.       Потом и пальцы Шухова - сильные, хирургически аккуратные - обхватили плоть тугим кольцом, задвигались вверх и вниз. Ноги едва не подкосились от прошившего нервы острого, до дрожи, удовольствия. Семецкий судорожно вцепился в твердое, покрытое шрамами плечо.       - Стой, - выдохнул он. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы сказать это. - Иначе…       Рэд отстранился. Поднялся, одним неуловимо изящным движением скинул плащ, стянул штаны вместе с ботинками - и остался совершенно обнаженным. Каждый мускул на его теле, каждый шрам на коже засияли чеканным молочным мрамором в разноцветье артефактов, и выглядело это завораживающе красиво.       - Хочешь сказать, мне не хватит своей доли кайфа? - усмехнулся он, снова откинувшись на диван.       Семецкий кивнул.       - Фишка в том, что если тебе станет... ну, скромно назовем это «хорошо», мне тоже будет очень неплохо. Вперед, Юр, смелее…       Семецкий снова кивнул - на большее у него не хватило духу, - уперся коленом между ног Шухова, навис сверху, провел ладонью по жесткому, как дубовая доска, животу. Скользнул ниже - рука наткнулась на горячую, пульсирующую от напряжения плоть. Он медленно огладил самыми кончиками пальцев вздыбленный член, от самого бархатного навершия до твердого, похожего на разогретый камень основания.       Рэд почти лег на спину, удерживаясь лишь на локтях. Он дышал мелко и часто, точно ему не хватало воздуха. Семецкий продвинулся еще дальше: он хотел ощущать это дыхание на себе, хотел, чтобы оно щекотало ему шею. Его переполняло дрожащей нежностью, желанием раствориться без остатка в сияющем мгновении предельного доверия. Это было сродни бреду, конечно, но что такое любовь без подобного бреда? Всего лишь гормональный приход и ничего более.       Он устроился на диване, подхватил Шухова под бедра и потянул на себя - с опаской, каждую секунду ожидая, что тот одернет его или вырвется. Но Рэд вдруг сам подался навстречу, и Семецкий ощутил восторг и трепет, как если бы все это происходило с ним впервые. Как будто он присутствовал на самом важном в своей жизни обряде, и ему наконец-то позволили что-то поистине значимое. И если он сейчас ошибется, если все закончится, так и не начавшись…       - Будет больно, скорее всего, - прошептал он.       - Напугал ежа голой... - Шухов тихо засмеялся. - Неудачный каламбур, да?       Семецкий кивнул, а в следующий момент ощутил, как в руку ему вложили небольшой тюбик - очевидно, смазки.       - Цени мою предусмотрительность.       Семецкий фыркнул, выдавил на ладонь холодной скользкой субстанции и распределил по собственному члену. Помедлил немного и с величайшей осторожностью двинулся вперед. Несмотря на смазку, получилось не так уж легко, было действительно больно: головку словно напильником драли, а ниже едва не лопалась тонкая чувствительная кожа. Но он принял эту боль как должное: без нее, наверное, было бы слишком приторно.       Рэд втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Тело его напряглось, весь он стал как натянутая струна. Это мгновение показалось Семецкому мучительно долгим. Они застыли в неподвижности, боясь пошевелиться, спугнуть нечто - или, может, невольно нарушить грань, за которой боль станет слишком желанной.       - Давай же, - подсказал Шухов. - У тебя там, слава Зоне, не изломова хваталка.       Семецкий медленно подался вперед, потом - назад. Еще и еще. С каждым разом все увереннее.       И вскоре Рэд сам своими движениями начал торопить его.       Все стало легко и немного странно. Закольцованное время раздробилось на короткие отрезочки: вперед - назад, вдох - выдох.       ...Широкая загорелая ладонь на покрытом шрамами животе смотрится удивительно уместно и гармонично, а под пальцами ощутимо бьется могучий пульс, словно каждый мраморный «кубик» пресса превратился в отдельное сердце...       ...Шухов выгибается, едва не вставая на мостик, его влажные от пота волосы - черные пряди-иголочки - рассыпаются по обивке, и Семецкому хочется ловить их губами.       …Сильное, неуязвимое, но такое послушное сейчас тело не отпускает ни на секунду, позволяя лишь малую толику свободы. Рэд впивается ногтями в бедро - и тянет, тянет на себя, точно хочет стать еще ближе, слиться в единый организм…       И Семецкий вдруг разом понял - резкой оглушающей вспышкой: Черный Сталкер - это невероятное существо, этот жесткий, даже жестокий, при этом ставший ему удивительно родным человек - теперь полностью принадлежит ему. От этой мысли сердце зашлось в восторге и благодарности, в голове зашумело, и ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Только почему - Семецкий и сам не мог объяснить, облечь хоть в какие-нибудь слова. Верх блаженства, экстаз, свернувшийся в раскаленный комок где-то внутри - все не то, слишком бледные определения. Бледные и глупые.       Не думая, он вдавил Шухова всем весом в диван и, обхватив ладонями его лицо, потянул к себе, впиваясь жадным поцелуем в обветренные губы.       - Кончай, Юр, - прерывисто прошептал тот. Плоть его, прижатая животом Семецкого, буквально звенела, как свежевыкованная из булатной стали: кажется, он и сам едва сдерживался.       Звук этого хриплого шепота, обжигающий мрамор кожи в хрустальных каплях пота, и много других важных, сильных, чеканных деталей сводили Семецкого с ума.       Он разогнался с яростью берсерка. Ему казалось, что он потерял контроль над собственными движениями: еще, еще, еще и - он мощно подался вперед, ощутив, как всякий нерв в нем словно бы взорвался. Он едва сумел вдохнуть, почти захлебнулся - в легкие будто натолкали тугой резины, издал протяжный вскрик-стон и замер, сотрясаемый шквальными волнами удовольствия. И в такт этим волнам под пальцами мощно пульсировала горячая плоть Шухова.       Они оба застыли, дрожа. Тяжелое дыхание сплеталось в единый вдох-выдох, и не нашлось бы сейчас такой силы, что смогла их разъединить, нарушить торжественный апофеоз слияния...       Спустя какое-то время они лежали в обнимку и молча курили, наслаждаясь мгновениями абсолютного покоя и взаимопонимания.       - Вымыться бы, - вздохнул Семецкий, украдкой любуясь Рэдом сквозь сизый дым.       - Не все коту масленица, - тот шевельнул плечами. - Разве что провесить аномальку на «Росток»... Но мне так лень, Юр…       Он устало засмеялся, - и выглядел при этом почти что счастливым. А может, и без всякого «почти» - просто Семецкий слабо себе представлял, как выглядит счастливый и всем довольный Черный Сталкер.       - Лень ему, - хмыкнул он.       Артефакты по углам и полкам все мерцали и мерцали, разбрасывая на обшарпанные стены живые разноцветные пятна. Темнота за окном потускнела, подернулась синей патиной рассвета. Беспорядочная стрельба на окраинах стихла: в этот час, похоже, даже неугомонных монолитовцев сморил короткий тревожный сон.       Только какая-то птаха мерно насвистывала радостную и бодрую песню.       - Три утра, - затянувшись, сказал Шухов. - Эта пернатая свистулька точна, как морской хронометр. Ровно в три начинает горланить. Надоела...       - А по мне - красиво свистит, - заметил Семецкий и невольно замолчал, прислушиваясь к птичьему пению.       Рэд лениво выпутался из его объятий, принес откуда-то с кухни пузатую бутыль с жидкостью цвета темного гречишного меда, даже на вид теплой и будто бы светящейся изнутри. Брякнул на столик два стакана-«тумблера» и налил в них из бутылки - на треть, не больше.       - Коньяк, - потянув носом, вздохнул Семецкий. - Роскошь какая. Вот сибаритствуешь ты, Дима, а даже плохонького умывальника не завел. Стыдно, мужик!       - Ага, - согласился Рэд, отпив из стакана небольшой глоток. - Заметь, кстати: небо на землю не рухнуло. И я уверен: с Сашкой и Доком все в полном ажуре.       - Пусть так, - согласился Семецкий. - Что дальше будем делать?       Ему было так хорошо, томно и тоже ужасно лениво - даже за стаканом вставать не хотелось. Он четко ощущал собственную целостность, словно все детали головоломки наконец-то встали на свои места и вернули ему некую важную часть личности, без которой его мотало из стороны в сторону.       - Не знаю, - Шухов пожал плечами. - Валять дурака и трахаться, как кролики. Ну и выполнять свою работу, конечно.       - Кролики-геи. - хохотнул Семецкий. - Что может быть страшнее?       - Боевые кролики-геи. Этакие древнегреческие кролики-гоплиты… - Рэд улыбнулся, но тут же осекся и, насторожившись, замер с поднятым стаканом.       - Что? Небо падает?       - Тихо! - шикнул он и едва не на цыпочках подошел к окну. Семецкий тут же встрепенулся и встал рядом с ним.       - Смотри! - Шухов указал пальцем куда-то вдоль заросшей деревьями, кустами и высокой травой улицы.       Что-то ползло вдалеке, в предрассветной синей мгле. Оно заполняло почти всю ширину проспекта и надвигалось неотвратимо и грозно, точно цунами.       - Что это? - спросил Семецкий.       - Понятия не имею, - ответил Рэд. - То, чего в Зоне быть не должно. Еще один симптом болезни. Либо я уже ничего не понимаю в этом мире.       Темная шевелящаяся волна приближалась, громко трещали кусты. Все ближе, ближе, и вот она уже дробится на отдельные фигурки, пока еще слабо различимые...       - Это что, кавалеристы? - приглядевшись, пробормотал Семецкий.       Из соседнего дома раздались частые выстрелы, короткие очереди: монолитовцы тоже это наблюдали - стало быть, не галлюцинация.       - Прямо псы-рыцари, - тихо заметил Шухов. - Гляди-ка, свиньей выстроились, уроды...       - Уроды?       - Еще какие... Не видишь разве?       - Темно.       - Это же, блять, кентавры! Сотни две уебищных кентавров.       Теперь и Семецкий рассмотрел. Кентаврами их Рэд назвал условно. Задницы у этих существ были не лошадиные, а вроде бы кабаньи, торсы же к этим задницам были прикручены от кого-то, напоминающего кровососов. Только вот рук, ног, глаз, ртов, а у некоторых даже голов было какое-то нездоровое количество - или слишком большое или слишком маленькое, часто еще и нечетное. Смотрелись они совершенно нелепо. Но в отличие от «надувных соплей», с которыми Семецкий и Шухов сражались нынешней ночью, кентавры скакали целеустремленно, слаженно и почти грациозно, а пули монолитовцев, попадая в них, выбивали обычные струи крови, а не клочковатую слизь.       - Как видишь, этих высерков в Зоне вообще не должно быть, - пояснил Рэд, когда первые убогие твари проскакали мимо окна, вытоптав траву и набросав отчетливо различимых с высоты седьмого этажа округлых какашек.       Семецкий кивнул, согласный с каждым словом.       Их не должно было существовать. Они, эти кентавры, аномальны даже по искаженным меркам Зоны. В этом Шухов был совершенно прав.       - Что будем делать? - спросил Семецкий: этот вопрос, кажется, стал для него неким «модус операнди», ему было сложно не задавать его каждые пять минут.       - Снимать штаны и бегать, - не оборачиваясь, проворчал Рэд. Потом все-таки поглядел на него, на себя, хмыкнул.       - Да, штаны снимать уже не нужно, - покивал Семецкий. - Но побегать, чувствую, придется.       В этот самый момент во входную дверь постучали...       Они оба оделись. То есть, не целиком, конечно - только штаны натянули, исключительно из приличия. Семецкий подобрал с пола винтовку. Шухов нашел в захламленных дебрях прихожей свой ненаглядный клинок.       Стук в дверь повторился: настойчивый, требовательный, словно кто-то по ту сторону был уверен, что ему откроют. Вот только...       - Ты же говорил, здесь - как в сейфе, - тихо заметил Семецкий. - Как же он прошел?       - Значит, имел право пройти, - Рэд улыбнулся, беззаботно швырнул нож на диван и, похрустев тугим замком, отпер дверь.       На пороге, приветливо помахивая длиннющей клешней, стоял Журналист.       - Сашка, влеплю пулю, - пообещал Семецкий, невольно отшагнув назад и вскинув винтовку.       - Нет необходимости, - излом улыбнулся и шагнул через порог. - Со мной уже давненько полный порядок. Подозреваю, благодаря тебе, Юр...       - Не будем об этом, - деловито сказал Шухов, захлопывая за Журналистом дверь. - Чем обязаны, Сань?       - У нас проблема, мужики... - без лишних предисловий заявил излом.       - Ты про этих? - Семецкий указал в сторону окна, где по улице все еще скакали слаженным кавалерийским строем неуместные кентавры.       - Ага, - кивнул Журналист. - Зона джокнулась, и мы должны с этим что-то делать.       Он без лишних церемоний налил себе коньяка и брякнулся в кресло.       Семецкий присел на диван напротив, положил винтовку на колени. Рэд остался стоять, облокотившись на косяк и скрестив руки на груди.       - Рассказывай, - требовательно сказал он Журналисту.       - Во-первых, вы оба - придурки, - излом сделал глоток и, крякнув, ткнул пальцем в Семецкого. - Во-вторых - хоть ты и молодец, но сбегать было глупо. Док хотел извиниться. Да и провожать его мне пришлось в итоге.       - Не переломился же, - проворчал Семецкий. - Сашка, ты мне должен, так что не валяй дурака.       - Мы все тебе должны, - усмехнулся Журналист, отсалютовав стаканом. - Твое здоровье, Юр...       Кентавры пронеслись мимо. В соседнем доме притихли монолитовцы.       В проеме подъезда, посреди глухой, говорящей эхом Припяти стояли трое.       - Нам туда, наверное, - сказал Журналист, махнув своей легендарной клешней.       - А может - вон туда, - ткнул не менее легендарным ножом Шухов.       - Нет, парни, - покачал головой Семецкий и примолк.       Журналист и Черный Сталкер пытливо, выжидающе уставились на него.       А он был железобетонно уверен: если в Зоне есть проблема, то она может быть только в одном месте. Глупая уверенность, нелогичная. Но там Зона начиналась. А значит, и корень проблемы нужно искать именно там.       - Нам - туда, - и Семецкий указал на юг, где в рассветных лучах розовела ребристая полосатаятруба четвертого энергоблока, а ниже, из-под каскадной стены Саркофага, невидимый за лесом, сочился темный, плотный и будто бы живой туман.