Амнезия

      Утро наступает так быстро и незаметно, словно я и не ложилась в кровать. Утреннее солнце начинает светить в глаза, заставляя меня проснуться окончательно.       В последние дни солнце появляется все реже. Ужасно хочется, чтобы оно погрело землю чуть подольше и не наступала зима. Однако это невозможно. Невозможно остановить время или попросить его бежать медленнее. Невозможно изменить того, что было. Невозможно спасти детей, погибавших столько лет на Голодных играх. От осознания этого не становится проще жить, но жить нужно, потому что жизнь продолжается. Иначе все эти смерти были напрасными. Да и не только эти, но и жизни тех людей, которые погибали во время войны, чтобы жизнь стала лучше, чтобы будущее изменилось, чтобы дети больше не погибали от голода, нищеты, болезней или же на Играх. Мне до сих пор тяжело поверить, что Игр больше нет. Что дети, родившиеся в послевоенные годы, не знают страха, от которого хочется кричать и бежать. И им не придется никого убивать, по крайней мере, ради потехи толпы.       Лежу на кровати, наслаждаясь лучами солнца, проникающими через окно. Помню в детстве, когда был жив папа, в такие дни мы ходили в лес. Он учил меня как лучше скрыться от вездесущей стражи Дистрикта, обучал стрелять из лука, лазить по деревьям. Тогда, при посещении леса, я поняла, что в Дистрикте у меня есть всего два любимых места: дом и лес.       Слышу как хлопнула входная дверь, как заскрипели половицы в прихожей. А теперь, слегка тяжелой походкой человек прошел дальше, и начал подниматься по лестнице. Конечно этот человек — Пит. Странно, но за это время, я научилась различать его запах, походку, движение тела и рук, манеру говорить из тысячи людей, что бывают в Деревне Победителей за весь день. Мне нравится чувствовать ощущение безопасности, когда рядом со мной Пит. Наверное, мне даже нравится находится с ним рядом и не хочется отпускать его от себя ни на минуту.       — С добрым утром, Китнисс.       — С добрым. Ммм…- чувствую запах свежих булочек и вкусного чая, исходящих от подноса, который находится в руках у Пита, — Это мне?       — Конечно.       Пит ставит поднос ко мне на колени. Вдыхаю сладкий аромат, исходящий от моего сегодняшнего завтрака и наконец пробую первую булочку.       — Это восхитительно.       Удивительно, но за последнее время я очень сильно расслабилась. Раньше я бы никогда не позволила приносить мне завтрак в постель и ухаживать за мной, словно я больная. Иногда мне кажется, что я веду себя так, словно я не я, а какой-то другой человек. Китнисс, которой никогда не существовало, не существует и существовать не может.       Ставлю поднос на прикроватную тумбочку.       — Что-то не так? — удивляется Пит, показывая свое удивление не только в голосе, но и в выражении лица.       — Ничего. Все хорошо. Просто присядь, пожалуйста, на кровать.       Мужчина находится в полном недоумении, однако выполняет мою просьбу. Приподнимаюсь и делаю то, что задумала еще когда только услышала шаги Пита в прихожей.       Целую его со всей нежностью, на которую способна. Мне так хочется, чтобы наш поцелуй был таким же прекрасным, как и это утро. Пит незамедлительно отвечает на него. Все происходит так быстро, что я не замечаю, в какой момент Пит уже не сидит на кровати, а лежит, и наши поцелуи становятся все более страстными. И вот уже футболка, в которой я спала слетает с меня, а Пит касается моей груди, делая мне так хорошо…       Открываю глаза, комнату освещает лишь свет наступающего утра, которое, по всей видимости, будет пасмурным и дождливым.       Вспоминаю сон. По телу тут же пробегают мурашки, но не от страха, а от какого-то другого неизведанного мне чувства. В последнее время мне начали снится странные сны. Во всех них мы целуемся с Питом, в некоторых не просто целуемся, а в некоторых он погибает после моих поцелуев, его взрывает Сноу.       Не могу понять свое подсознание, говорят, сны выдают наши желания, скрытые в нем. Как я могу так целовать Пита? Как я могу позволять себя так целовать и трогать в таких местах? Ведь я даже не люблю Пита. Хотя он такой… Такой… Он любит спать с открытыми окнами, никогда не кладет сахара в чай, всегда завязывает шнурки двойным узлом. Он пекарь, художник. Любит наблюдать за мной. Может починить в доме любую вещь. Он… Он… Такой…       Раньше мне никогда не снились подобные сны. Даже когда мы стали ночевать с Питом в одной кровати, таких снов не было. Все началось после одного случая.       День начался как обычно и не предвещал никаких неожиданностей и ярких впечатлений. Утром, как и всегда, я позавтракала сырными булочками, которые приготовил Пит. Умылась, оделась — все как всегда. Единственное отличие дня — в лес я собиралась отправится чуть позже. Пит должен был составить мне компанию.       День был теплый, солнечный. Ровно в девять, как и договаривались, мы встретились с Питом возле пекарни. От него ощущался легкий аромат свежего хлеба. Этот запах дороже всех ароматов мира.       Раньше, когда мы жили в Шлаке, поесть хлеб удавалось лишь в редкие дни. Наличие хлеба на обеденном столе всегда означало какое-либо событие, например, день рождения или то, что мое имя не вытащили на Жатве. Сейчас я этого не помню, но уверенна, что и после Жатвы на 74-е Голодные игры и на последующие, которые были, мы радовались, что не вытащили ни мое имя, ни имя Прим. Да и не думаю, что кто-то из нас двоих мог стать победителем. Ведь, чтобы выжить, нужно победить. Для Прим Голодные игры закончились бы, так и не начавшись. Тем более, как говорит Пит, после того, чего я не помню, были только 74-е и 75-е Игры. А значит, Прим было всего двенадцать и тринадцать лет. Она слишком была бы мала, чтобы там победить. Самым молодым победителем считается Финник Одейр, который победил в четырнадцать.       Что касается меня, то не думаю, что я бы прожила намного дольше Прим. Хотя бы потому, что на Играх всегда есть профи, которые сильнее меня во много раз. Да и такие далекие Дистрикты, как мой, смогли победить от силы пару раз.       — Ну что, ты готова? — интересуется Пит.       — Конечно.       — Знаешь, я захватил нам немного сырных булочек и яблочного сока, чтобы перекусить. И покрывало, чтобы было место где посидеть, — замечаю, что на его плечах висит рюкзак.       — Пит, — улыбаюсь я, — для меня любое место в лесу является местом «где можно посидеть». Мне для того, чтобы присесть, совсем не нужно покрывало.       — Это ты привыкла. Я не настолько часто бываю в твоих любимых местах.       — Фу, ты ведешь себя как капитолиец, — разочаровываюсь я в парне.       — Вот здесь я с тобой не согласен. Я веду себя не как Капитолиец, а как человек, который способен предугадать, что может понадобиться в походе. Вот покрывало может понадобиться не только, чтобы на нем сидеть.       — Зачем же тогда еще? — не понимаю, к чему ведет Пит.       — Мы отправляемся в лес, так? — киваю в ответ парню. — На целый день, так — вновь киваю. — Значит, мы будем возвращаться домой лишь вечером, так? — Кивок. — А вечером бывает достаточно прохладно на улице, и ты можешь замерзнуть. Покрывало же поможет тебе согреться, если, конечно, ты укутаешься в него. В противном случае ты можешь заболеть. Неужели тебе не хватает того, что ты и так сейчас болеешь?       — И чем же я, по-вашему, болею?       — Ты болеешь тем, что не помнишь последние десять лет своей жизни. Разве это нельзя назвать болезнью?       — Наверное, можно, — после непродолжительной паузы продолжаю, — но я не считаю, что это болезнь. Скорее уж легкое недомогание.       — Китнисс, твоя же мама врач. И ты прекрасно знаешь, что легкое недомогание можно вылечить настойкой из трав. К сожалению, память настойкой из трав вылечить невозможно, — заканчивает свою фразу Пит поникшим голосом, в котором уже не слышны нотки улыбки, которые были в начале нашего разговора.       Мне не нравится такой настрой Пита. Поэтому решаю рассказать Питу, какое место мы сегодня посетим в лесу.       — Знаешь, — начинаю я неуверенно, — давай мы сегодня пойдем не на место, где мы встречались с Гейлом. А посетим глубь леса. Я не знаю, был ли ты там раньше, но я за это время еще ни разу не была.       — Что за место? — голос Пита звучит вновь звонко.       — Это озеро. Меня водил туда папа. Там я научилась плавать. Ты там был?       — Да. Ты отвела меня туда несколько лет назад и научила плавать. Хм, выходит ты была для меня что-то вроде твоего отца для тебя.       — Почему?       — Ты же привела меня к озеру. А тебя привел к озеру отец. Ты научила меня плавать. А тебя научил отец.       — Выходит, я твоя мама.       — Выходит, что так, — после чего мы смеемся.       Вот так за разговорами, не замечая того, как люди на нас оборачиваются и шепчутся у нас за спиной, мы доходим до места, где раньше стояла ограда. Пересекаем эту невидимую грань, леса и конца Дистрикта, погружаясь все дальше в лес.       Мы проводим целый день у озера, окрестности которого остались нетронутыми людьми за десять лет. Вода в озере к концу лета уже успела остыть, не позволяя нам поплавать. Теплоты воды едва хватает для того, чтобы мы смогли опустить ноги в озеро. Тем самым, целый день мы проводим на берегу. Я рассказываю Питу о том, что помню из школьной жизни, хоть я и не могу сказать, что она у меня была яркой и интересной. Пит же считает, что в моей школьной жизни есть множество моментов, которые стоит помнить. Рассказываю о папе, о Прим и о Гейле. Замечаю, что «мужу» не очень нравятся упоминания о Гейле.       Пит, в свою очередь, посвящает меня в свои воспоминания о школе. Оказывается, он очень много знает о моей школьной жизни. Кроме того, по его словам, я производила невероятный эффект на всех окружающих, и в школе многие восхищались мной. Мне тяжело поверить в эти слова, опровергая их собственными суждениями.       Я помню Пита в школе. Вот кем на самом деле восхищались. У него всегда было много друзей и подруг. Я не помню ни одного дня, когда он остался бы один. Я точно знаю, что такого не было. Ведь я столько раз хотела подойти и сказать ему спасибо за тот хлеб.       Раньше, когда-то очень давно, мы проводили так время с папой. Уже столько лет прошло. А я до сих пор помню все, как будто это было только вчера: его манеру речи, его походку, движения рук. Помню, о чем мы болтали, помню, как мы были единым целым. Единственное, что я не помню, так это десять лет своей жизни. Однако, я знаю одно, что воспоминания об отце я не променяю ни за десять, ни за двадцать, ни за все оставшуюся жизнь беспамятства.       День пролетает незаметно. К вечеру поднимается холодный ветер, и небо заволакивает тучами. Вот-вот пойдет дождь.       — Пит, нам лучше пойти домой, если ты, конечно, не хочешь промокнуть.       Мы собираем вещи, принесенные нами с утра, и отправляемся в обратный путь. Шаги Пита раздаются на весь лес. Хорошо, что мне с ним никогда в жизни не приходилось охотиться. Иначе мы бы распугали весь наш потенциальный обед и ужин. Вновь под его ногами хрустит ветка. Непроизвольно бросаю на него укоризненный взгляд.       — Прости, — извиняется он.       — За что? — не понимаю я.       — Тебе же не нравится, то, что я не умею ходить тихо.       — Мы ходили вместе на охоту, правда или ложь?       — Правда. И тебе всегда требовалось много трудов, чтобы поймать хоть кого-либо, когда ты брала меня с собой.       — Прости за вопрос, но что ты делал на охоте? Ты ведь не умеешь охотиться.       — Ну, а какое дело ты бы мне поручила, если бы мы сейчас были на охоте?       Повисает тишина. Таскать за собой Пита было бы нецелесообразно. Наилучший вариант оставить его где-нибудь неподалеку, а самой заняться делом. Зная Пита, он не будет стоять на одном месте. Значит, его нужно чем-то занять. Вот только чем?       — Я бы отправила собирать тебя ягоды, — Пит улыбается.       — Китнисс, ты всегда останешься Китнисс, — говорит Пит, а я не понимаю, что он имеет в виду. — Ты всегда мне поручаешь собирать ягоды, что тогда, что сейчас, — словно читая мои мысли, поясняет мне Пит.       Первые капли с небес обрушиваются на нас. Начинается ливень. Мы начинаем бежать. Всю землю под ногами размывает мгновенно. Ноги начинают скользить по образовавшейся грязи. В какой-то момент ноги Пита подкашиваются, и он падает в самую грязь. Спешу к нему на помощь. Однако помочь ему мне не удается. Спотыкаюсь о что-то и падаю в объятья Пита. Пытаюсь встать, но у меня это плохо получается.       — Китнисс, подожди, — окликает меня Пит. — Что это у тебя? — показывает он подбородок.       — Что там?       — Ты боишься грязи?       — Э-э-э нет, — Почему он отвечает вопросом на вопрос? — Что за глупый воп… — не успеваю договорить.       Пит дотрагивается руками до подбородка, пачкая его грязью, попутно дотрагиваясь до всего моего лица. Не остаюсь в долгу, теперь от белоснежных волос Пита не остается и следа. Он отвечает мне в ответ. Дурачимся так еще какое-то время. Знаю, что так нельзя, что мы ведем себя как дети, но… В какой-то момент заглядываюсь на то, как светятся, в этом пасмурном дне, глаза «мужа». Целую его.       — Прости.       — Ничего страшного, — успокаивает меня молодой человек. Вновь поцелуй. Теперь уже целует он.        Сидим в луже состоящей только из воды и грязи, под дождем, немного замерзшие, но при этом счастливые. С волос капает вода, перемешанная с грязью, которая периодически мешает видеть нормально.       Это происходит неожиданно. Нет ни боли, ни головокружения ничего. Словно я просто вспомнила о Прим или о Гейле, или же вспомнила теорему, которую выучила месяц назад. Однако я не уверена, что это было воспоминанием.       Мы находимся в пещере, за пределами которой льет дождь. В пещере сыро, с потолка капает вода, протекающая сквозь щели. Загороженный вход плохо спасает от капель воды, проникающих в пещеру.       — Ах, да. Это я сам об этом думал… Подвинься, я замерз, — говорит Пит.       Я двигаюсь, чтобы Пит мог залезть вместе со мной в мешок. Мы прислоняемся к стене пещеры, Пит обнимает меня, а я кладу голову ему на плечо. Так и кажется, что Хеймитч пихает меня локтем, чтобы я не расслаблялась.       — Значит, с пяти лет ты совсем не обращал внимания на других девочек? — спрашиваю я Пита.       — Ничего подобного. Я обращал внимание на всех девочек. Просто для меня ты всегда была самой лучшей.       — Представляю, как обрадовались твои родители, узнав, что ты любишь девчонку из Шлака.       — Мне все равно. И потом, если мы возвратимся назад, ты не будешь девчонкой из Шлака. Ты будешь девушкой из Деревни победителей.       — Китнисс! Китнисс, — слышу встревоженный голос Пита. — Все хорошо, посмотри на меня. Что бы ни случилось, все будет хорошо.       — Пит, — осматриваю его с ног до головы. — Что-то случилось?       — Нет, то есть да. Ты сидела и смотрела в одну точку. Никак на меня не реагировала. Давно я тебя такой не видел. Я очень за тебя испугался, — Пит помогает мне подняться и продолжить наш путь.       Слушаю его в пол уха.       Некоторое время назад мне снилась пещера и Пит. А сейчас… Сейчас я словно вспомнила наш разговор, происходивший там. Прочувствовала весь холод, сырость и мрак нахождения в этом каменном склепе.       Доходим до окраины Дистрикта.       — Пит, мне кажется, что я вспомнила.       — Что? — говорит обеспокоенно Пит. — Что именно ты вспомнила?       — Я не уверена, что это было воспоминанием. Может, это только мое воображение.       — Китнисс, я прошу тебя, не молчи, скажи.       — Мы были в пещере, правда или ложь?       — Правда… Мы были однажды, — в глазах Пита читается беспокойство.       — За пределами пещеры шел сильный дождь, правда или ложь?       — Правда.        Решаю рассказать Питу, что мне иногда снится пещера и то, что я вспомнила час назад.       — Почему мы были в пещере?       — Как ты сказала ранее, за пределами пещеры шел дождь. Мы же в ней укрывались от него.       — Давно это было?       — Давно, — вздыхает Пит. — Почти десять лет назад. Тогда в сердцах людей зарождалась мысль о восстании, — Повисает секундная пауза. — Я сам почти забыл этот разговор.       Доходим до дома в полной тишине. Из-за дождя на улице, кроме нас, людей нет. Это помогает не отвлекаться и все обдумать. Прерываю молчание лишь перед тем, как зайти в дом.       — Скажи, я тебе правда нравилась с пяти лет?       — Правда. На первом уроке учительница спросила, кто знает слова песни. Ты сказала, что знаешь. А потом спела ее.       Проходим по дому, оставляя грязные следы. Я иду в душ первая. Пит в это время заваривает ароматный чай. Подогревает утренние булочки и гарнир, приготовленный заранее. Теплая вода смывает с меня грязь и легкую усталость. День выдался замечательный. В моей жизни таких дней было немного. Наверное, их можно пересчитать по пальцам. Особенность этому дню придает то, что я наконец начала вспоминать. Пусть это один какой-то момент, один какой-то разговор, но это воспоминание. Мое воспоминание.       Выхожу из душа. Чистая футболка и спортивные брюки приятны телу. В доме стоит тишина. В столовой на столе меня дожидается ужин. Пита нет на первом этаже. Видимо, он решил воспользоваться душем, который находится в другой комнате. Отхлебываю теплый чай, наслаждаясь ароматом и вкусом, понимая, что раньше мы никогда не могли себе позволить себе такой хороший чай. К еде не притрагиваюсь, жду Пита. Не замечаю, как меня начинает клонить в сон, усталость, скопившаяся за день, берет свое.       Просыпаюсь на кровати в своей спальне, укрытая одеялом. За окном глубокая ночь. Дождь уже прекратился. В открытое окно заходит запах свежести. Кровать рядом со мной оказывается пуста. Первое, что приходит в голову: нужно найти Пита. Включаю свет в спальне, который должен помочь мне в поисках кофты. Я уже собираюсь выйти из комнаты, когда замечаю, что в ванной горит свет. Существование все детство впроголодь и экономия каждого цента не дают мне уйти из комнаты с непогашенным светом. Действие срабатывает быстрее, чем я успеваю подумать.        Открываю дверь ванной комнаты. Пит стоит ко мне спиной весь обнаженный. Его мускулистое и сильное тело, которое я видела в одежде, выглядит ужасно. Спина вся покрыта шрамами. Местами кожа пересажена. А одной ноги и вовсе нет.       Смотрю во все глаза. Не сразу понимая происходящее. Пит поворачивается ко мне лицом.       — Китнисс, — его голос приводит меня в чувство.        Краснею с ног до головы. Быстро захлопываю дверь.       Меня всю трясет. Откуда у него столько шрамов? Почему нет ноги? Что с ним случилось такого, что его тело так изуродовано? В голове столько вопросов. Один вопрос сменяет другой. Я словно вернулась в первые дни в больнице. Когда я только узнала, что прошло десять лет, а я ничего не помню.       Не замечаю, как Пит выходит из ванной.       — Китнисс, — вздрагиваю от его голоса. — Китнисс, посмотри на меня.       Отказываюсь. Не могу. Вопросы в голове не дают покоя. Что с ним сделали? В школе я никогда не видела на нем ни царапинки, а тут такое.       — Китнисс, посмотри, — Пит аккуратно дотрагивается до меня. — Китнисс, я одет, посмотри. Обещаю, я сделаю все, чтобы тебе не пришлось больше видеть мою наготу.       Осторожно поднимаю голову. Пит и вправду одет. Рассматриваю его с ног до головы.       — Что с тобой случилось? Кто это с тобой сделал? Почему так много шрамов? Что с ногой? — слетается с губ поток вопросов, которые до этого крутились в моей голове.       Пит тяжко вздыхает, присаживается рядом со мной на кровать и начинает свой рассказ.       — Многие травмы, которые ты сейчас видишь были получены во время войны. Ты спросила, кто это сделал. Я отвечу — война. Я думаю, ты должна понимать, на сколько она была тяжелая, ведь война велась против Капитолия. А он был очень силен. В той войне многим пришлось пострадать, многие погибли. Оставшиеся в живых пострадали или физически, или психологически. Ты увидела, какие физические травмы я на ней получил, — он ненадолго замолкает. — Ноги я лишился примерно в тоже время, что и получил остальные шрамы, лишь с небольшим промежутком времени. Я хочу попросить тебя, Китнисс, не бойся меня. Я не причину тебе вреда никогда. Я буду защищать тебя всегда.       — Я не боюсь тебя, — говорю я спустя время, обнимаю его. — Давай ляжем спать, уже поздно.       Мне не хочется оттолкнуть Пита из-за его шрамов. Наоборот, не знаю, как это объяснить, но мне хочется его защитить, хочется чтобы всю ту боль, что ему пришлось пережить пришлось пережить мне, а не ему. Не понимаю как это объяснить…       Тот длинный день, когда мы были у озера, изменил мое отношение к Питу. Мы стали больше времени проводить вместе. Он стал чаще снится мне. Во всех снах мы целуемся с Питом, в некоторых не просто целуемся, а в некоторых он погибает после моих поцелуев, его взрывает Сноу. Когда мне сниться кошмар — это ужасно, но когда во сне мы занимаемся с Питом любовью, ужасней вдвойне… Или же нет…?       Почему мне начали нравится такие сны? Почему мне все чаще хочется чтобы они произошли в реальности? Ведь иногда, мне так тяжело прервать наш с ним поцелуй и хочется воплотить сон в реальность.       Смотрю на спящего Пита, лежащего с левой стороны кровати. Его сон ровный и спокойный. Ему точно не снятся кошмары и такие сны. Кладу руку к нему на спину, непроизвольно начинаю поглаживать ее. В какой-то миг мои пальцы оказываются под его футболкой…