Амнезия

      Сижу на Луговине, смотрю, как уходит солнце за горизонт. Время бежит вперед с неумолимой скоростью. Вот и после нашего с Питом похода в лес прошло несколько дней. Вечерами, после того как Пит оканчивает работу в пекарне, мы играем в «Правду или ложь». Я стараюсь не спрашивать о чем-то личном, о чем, что наверняка знает только Пит. Я задаю вопросы общего характера, как сказал Пит: «Простые вопросы, в реальности которых можно быть уверенным». Правда, не на все вопросы ответы даются логичные. Пит хорошо манипулирует словами, но иногда я вижу, точнее, чувствую, как он подбирает слова. Думаю, из него получился бы хороший ведущий новостей, который может представить информацию в выгодном свете для правительства, такой как Цезарь Фликерман. Не знаю я, как доверять людям. Как доверять Питу. А главное самой себе, когда даже собственная память меня подводит…       С тех пор, как Пит показал мне дорогу в лес, я появляюсь там не реже, чем 10 лет назад, когда я ходила туда на охоту. Пит рассказал о безопасном пути, а также о правилах дорожного движения: на красный — стой, на зеленый — иди. Стараюсь соблюдать их, правда, мне тяжело это дается. Бывает, по дороге в лес люди странно на меня реагируют: смотрят искоса, кто-то говорит благодарности, кто-то злословит. Я спросила как-то Пита, почему люди так ведут со мной, он ответил, что такое поведение из-за пекарни. Сказал, что есть завистники, что пекарня Пита процветает, и есть те, кто просто радуется, что в дистрикте есть пекарня.        — При чем тут я? — задала вопрос я.        — Ты моя жена, соответственно имеешь отношение ко мне и к пекарне. Некоторые завистники боятся высказать все мне в лицо и говорят все тебе. Я прошу, не реагируй.        — Но ведь хлеб всегда был ценен для человека. Я не понимаю.        — Понимаешь, не у всех идут дела хорошо. А у нас… у нас дела идут отлично, отсюда и зависть. Люди иногда забывают о самом ценном, лишь бы получить выгоду. Вспомни распорядителей Голодных игр.       После этого разговора я стала уходить из дома как и раньше, еще до рассвета, лишь начинает светать, и возвращаться с сумерками, когда людей нет на улице. Сижу в тишине и спокойствии.        Думаю. Размышляю. Пытаюсь разложить свою жизнь по полочкам.        Меня зовут Китнисс Эвердин. Мой дом — Дистрикт 12. Мне двадцать шесть лет. У меня есть сестренка Прим, и она единственный человек, которого я точно знаю, что люблю. Есть мама, но мы отдалились с ней друг от друга. Мой отец погиб, когда мне не было еще двенадцати лет. Погиб от взрыва в шахте. У меня есть друг Гейл. Правда, что сейчас мы друзья — я сомневаюсь. Я не помню десять лет своей жизни. За это время произошла революция, в ходе которой свергли президента Сноу. Голодных игр больше нет. Моего дома тоже больше нет. Я вышла замуж за Пита, сына пекаря. Мне сложно доверять ему, но иногда мне кажется, что только ему и возможно доверять в этом новом мире…       Время близится к осени. Дни становятся с каждым днем все короче. Не думаю, что люди начали это замечать. Но я знаю, с каждым днем солнце заходит все раньше и раньше. Последние лучи солнца покрывают поляну. Он такие теплые… Меня клонит в сон, я не сопротивляюсь. Иду вдоль длинных серых коридоров. Поворот, еще один и еще. В одном из поворотов встречаю Финника.        — Привет, Китнисс.        — Привет.        — Держи, — Финник мне что-то протягивает.       Это веревка, не очень длинная, чтобы на ней можно было повеситься. Но и не слишком короткая, такая, что можно вязать узлы.       Вяжем узлы. Молчим. Вяжем. Тик-так. Не думать о Гейле. Не думать о Пите. Вязать узлы. Мы отказываемся от ужина. Пальцы стерты до крови. В конце концов Финник не выдерживает и сгибается, как тогда на арене, когда нас атаковали сойки-говоруны. Я совершенствуюсь в завязывании петли. В голове крутятся слова из «Дерева висельника». В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где вздернули парня, убившего троих. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?       Подхожу к дубу, на котором висит висельник. На удивление он меня не пугает. Его бледная кожа, освещенная лунным светом, отливает синевой. Дотрагиваюсь до молодого парня, он совсем холодный. Однако мне совсем не хочется отпускать его руку. Когда-то такую сильную и такую теплую, что так часто согревала и оберегала меня.       Голова опустилась на плечи, повиснув на губительной веревке. Лицо скрыто волосами. Немного дрожащей рукой смахиваю пряди со лба. Боюсь заглянуть в эти пустые глаза. Помню, было время, он вздрагивал от моих прикосновений, настораживался, ожидая опасность, и как некомфортно себя чувствовала я, из-за его недоверия.       Заглядываю в пустые озера глаз. Прости меня, Пит.       В голове вновь начинают звучать слова из песни. В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где мертвец своей милой кричал: «Беги!» Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? Меня пробивает дрожь. Вижу вдалеке луч света. Может быть, так и выглядит смерть? Может быть, я умерла, и этого всего просто нет?       Иду навстречу свету, пытаясь уловить его тепло. Однако его не чувствую. Слишком поздно замечаю за светом луча мужчину, зовущего кого-то. Наконец я различаю силуэт.        — Китнисс, я так рад, что ты нашлась, — теплые руки обнимают меня. Обнимаю человека в ответ. Вдыхаю его запах, он такой родной и нежный. Пит. Не понимаю, как он это делает, но от его объятий я забываю все свои сомнения в нем.        — Я так боялся, что ты уехала, что больше никогда не вернешься, — только сейчас понимаю, что на улице давно стоит ночь.        — Не переживай. Я здесь.        — Китнисс, ты так замерзла. Пошли домой.        — Сказал же, она будет здесь, — ворчит Хеймитч. — А ты все свое «сбежала, сбежала». Куда она от тебя сбежит? По-моему, вашего расставания во время войны ей на всю жизнь хватило. Теперь тебе от нее не в жизнь не избавиться.        — Хеймитч, не ворчи. Я же знаю, ты тоже рад.       Всю дорогу по пути домой Пит говорит мне успокаивающие слова. А я слушаю, успокаиваюсь и согреваюсь. Держу теплую и сильную руку, что во сне была такой холодной и слабой.

***

      Иду вдоль длинных серых коридоров. Поворот, еще один и еще. В одном из поворотов встречаю Финника.        — Привет, Китнисс.        — Привет.        — Куда направляешься?        — В столовую. Хочу занести добычу, — показываю другу сумку с тушками, подстреленными сегодня на охоте.        — Давай я составлю тебе компанию. — Финник забирает у меня сумку, и мы продолжаем путь в столовую. — А ты пока подержи веревку, — он протягивает мне потертую веревку, завязанную в морской узел.        — Ты научишь меня вязать узлы?        — Конечно. Тем более что здесь больше заняться нечем. Надеюсь, с Энни мы скоро встретимся.        — Конечно встретитесь, иначе быть не может.       Проходим последний поворот и оказываемся в столовой. В столовой слышен шум работающих печей и плит, переговоры поваров по поводу готовки блюд на ужин, шум ножей крошащих что-то на разделочной доске. В общем, обычный рабочий процесс во время готовки. Кроме шума готовки слышно, что включен телевизор, правда лишь для фона. Не думаю, что его кто-то слушает.       Финник передает сумку женщине лет пятидесяти в серой форме и с серыми глазами. Мы уже собираемся уходить, как эфир телевизора прерывается специальным выпуском новостей из Капитолия. На экране знакомое лицо. Да, это Цезарь Фликермен. Его сегодняшний гость — Пит Мелларк.       Изменения, произошедшие с Питом, повергают меня в шок. Здоровый парень с ясными глазами, которого я видела несколько дней назад, похудел, по крайней мере, на пятнадцать фунтов. Руки нервно дрожат, под глазами мешки. Его явно готовили к интервью, но ни элегантная одежда, ни грим не могут скрыть боли, которую он чувствует при каждом движении. Он искалечен и физически, и морально.       — О Пит… — шепчу я.       После нескольких дежурных фраз Цезарь спрашивает Пита, что тот думает о слухах, будто я снимаюсь в агитационных роликах для дистриктов.       — Они ее используют, — говорит Пит, — чтобы подстегнуть повстанцев. Скорее всего, она не понимает, что происходит на самом деле, что поставлено на карту.       — Может быть, ты хочешь ей что-нибудь сказать? — спрашивает Цезарь.       — Китнисс, посмотри на меня, — говорит Пит. — Ты слышишь? Посмотри. Китнисс…       Открываю глаза. Я в своей комнате. Темноту прерывает лишь тусклый свет настольной лампы. Я вся в слезах. Меня обнимают теплые руки. Руки Пита. Он видит, что я открыла глаза, продолжает меня успокаивать.       — Успокойся, Китнисс. Это был сон. Всего лишь сон.       Я слушаю его спокойный голос. Сильные руки обнимают меня. От Пита пахнет корицей и краской…       Я знаю, почему от Пита пахнет краской. Несколько раз я видела, как он рисовал что-то у себя в блокноте, когда я сидела в пекарне. Точнее, в тот момент я думала, что он пишет. Но не так давно мне случайно в руки попался этот блокнот. Там и вправду было немного заметок по поводу пекарни, однако основное место в блокноте занимали мои портреты. Вот я сижу в пекарне, а вот я в лесу, вот наше посещение территории моего дома, точнее места, где был мой дом — Шлака. В доме Хеймитча я видела картины, думаю, их рисовал Пит. В тот день я как всегда сидела без дела. На улице шел жуткий ливень. Тем самым, поход в лес пришлось отменить. Пит был в пекарне чем-то занят, решив его не отвлекать, я пошла навестить Хеймитча. В доме стояла тишина, был слышен лишь шум дождя, стучащего по крыше и окнам. Заглядываю в одну комнату, затем в вторую, в третью.       — Хеймитч, — зову я, но мне никто не отзывается.       Обхожу весь дом. Дом Хеймитча по размерам такой же, как и мой. И только сейчас я понимаю, насколько он огромен. В одной из комнат на втором этаже дверь закрыта, а не оставлена нараспашку, как в остальных. Решаю посмотреть, что там. Толкаю, дверь легко поддается. В комнате, оказывается, все пространство занято различными картинами. Некоторые из них накрыты тканью и лежат на полу, некоторые висят на стенах. Каждая из картин написана на холсте или бумаге. В моем мире, в моем прошлом, иметь столько красок и бумаги могли, пожалуй, лишь жители Капитолия, а никак не жители Дистриктов, тем более таких далеких как мой. Кроме картин, в углу комнаты, стоит небольшой диван, накрытый прозрачной пленкой, немного запачканной краской; два мольберта, на оба из которых натянуты холсты, занавешенные тканью. В комнате много света, кроме двух больших окон, есть множество светильников, различных по размеру. Возле одного из окон стоит стол, весь заваленный эскизами (кажется, так называются эти рисунки), кистями, красками, цветными карандашами. Размеры картин отличаются по величине, есть совсем небольшие, есть чуть больше, а есть занимающие рост человека. Так, на картинах, висящих на стене, изображена я. И самое удивительное я помню моменты, написанные красками на холстах. Вот я в первый раз пошла школу. Помню, как было немного страшно и волнительно, но папа велел мне не волноваться, сказал, что я уже большая девочка и должна ходить в школу. Помню, что после первого дня в школе у меня было хорошее настроение. Вот здесь я и Прим смотрим витрину пекарни, принадлежавшей отцу Пита. Прим так нравились торты, пироги и пирожные, вот только мы с ней их так и не попробовали их вместе, точнее, я не помню. Ведь если учитывать, как изменилась жизнь, то, думаю, Прим их точно попробовала, хотя бы часть. А здесь я стреляю из лука в отцовской куртке, легкий ветерок колышет листья деревьев и приносит утреннюю свежесть.       Сдергиваю ткань с одного из холстов, натянутых на мольберт. Видно, что картина написана не так давно, на ней изображена, как и на предыдущих, я. Здесь снова воспоминание, которое мне знакомо, вот только оно из моей «новой» жизни — посещение моего дома, точнее, территории моего дома, где скоро будет чей-то чужой дом. Питу удалось показать всю реальность момента. Я даже вижу… Даже чувствую то, что чувствовала в тот момент, когда посещала Шлак с Питом. В моем лице столько боли.       Набрасываю ткань, чтобы не разревется и скорее стереть из памяти воспоминание. Ужасно, когда от твоего дома остаются только руины, впрочем как и от памяти.       Сбрасываю ткань со второго мольберта. Здесь также воспоминание из «новой» жизни: сижу в пекарне Пита и с наслаждением пью чай с сырными булочками, наслаждаясь происходящей вокруг легкой суматохой рабочего дня. Я даже чувствую запах свежей выпечки, словно нахожусь в пекарне. Возвращаю ткань, сброшенную ранее, на место.       Работы Пита поражают своей красотой, решаю посмотреть, что изображено на остальных, спрятанных и лежащих на полу работах.       Снова я. Вот только, не одна. Кроме меня, на картине изображен парень. По возрасту ему примерно столько же как мне сейчас, я же выгляжу младше. Чуть старше себя той, что я помню. Учитывая тематику предыдущих картин, эта также является воспоминанием, которого я не помню. Однако, я помню парня, он снился мне не так давно — это победитель 65-х Голодных Игр, Финник Одейр. Любимец Капитолия и дамский угодник, самый молодой победитель Игр.       Здесь он не выглядит таким как на экранах телевизора. Он какой-то взъерошенный, неухоженный, одетый в серый костюм, взгляд отстраненный, немного безумный и пустой, в руках веревка. Смотрю на него и мне становится жаль любимца Капитолия. Складывается впечатление, как-будто он потерял что-то очень ценное и дорогое, причем дорогое сердцу.       Честно говоря, я выгляжу не лучше Финника. Костюм, волосы, взгляд — все идентично. Единственное, что нас отличает — веревка в руках Финника. Мы находимся в каком-то небольшом помещении, стены серые, как и костюмы на нас с ним. Мне начинает казаться, что темнота, серость и сырость проникают в комнату. От картины исходит столько боли. Смотрю на себя, и меня окутывает неприятная пелена. В душе зарождается пустота и безысходность. В голове путаются мысли. Из глаз начинают течь слезы.       Не будь я под впечатлением от картины, обязательно услышала бы звук открывающейся двери, запах дождя проникающий в дом, шум шагов проходящих в грязной обуви по деревянному полу, голос зовущий кого-то…       — Тише, Китнисс. Тише, — говорит мне кто-то. — Всё хорошо. Всё будет хорошо, — Это Хеймитч. Он обнимает и по-отцовски успокаивает меня. Словно я его дочь, чья любимая игрушка сломалась и не подлежит починки.        Мы сидим так, обнявшись, пока я полностью не успокаиваюсь.       — Эта… картина, — прерываю тишину, утирая слезы. — Картина — воспоминание. Правда или ложь?       — Правда. Китнисс, — обращается ко мне Хеймитч после непродолжительной паузы, — ты вспомнила. Правда или ложь?       — Ложь. Я не помню изображенного на картине, но, — собираюсь с мыслями, — картина настолько эмоциональная, что я чувствую то, что чувствует Китнисс на картине.       — Что ты чувствуешь, Китнисс?       — Пустоту и потерю, словно из жизни исчезли все счастливые моменты, например, такие как изображены на этих работах, — указываю на картины расположенные на стене. — Все правильно, Китнисс… Все правильно… Не переживай, ты еще все вспомнишь, еще все будет хорошо…еще все будет хорошо…       Руки Пита все еще меня обнимают. Потихоньку прихожу в себя. Руки такие теплые и сильные, мне так не хочется, чтобы они меня отпускали. Так хочется, чтобы они остались со мной.       — Пит, — он вздрагивает от моего хриплого голоса, — мне приснилась твоя картина, которую я видела в мастерской.       — Китнисс, это был всего лишь сон.       — Но он так похож на реальность, словно я проживала уже это.       Я молчу. Пит тоже. Вижу, что он подбирает слова. Опережаю его и рассказываю свой сон. Пит не смеет меня перебивать. Рассказ со временем начинает сопровождаться слезами.       —Ты был… Ты… В таком ужасно состоянии, ты умирал и не только физически… А я… Я ничего не могла ничего сделать, — дальше у меня начинается истерика полная слез.       Истерика продолжается несколько часов. Все это время Пит сидит рядом и обнимает меня, и я не хочу его отпускать. Когда мне становится чуть лучше, слегка отстраняюсь от сына пекаря. Смотрю в его голубые глаза полные любви, нежности и преданности. Глаза настолько голубые, что я начинаю в них тонуть. Сама не замечаю, как это происходит, но я целую Пита.       Пита Мелларка.       Пита Мелларка, сына пекаря.       Поцелуй поначалу нежный, становится все более требовательным и страстным. Во мне просыпается незнакомое ранее желание, желание продолжить поцелуй.       Опомнится меня заставляет раскат грома и вспышка молнии озарившая комнату. Отстраняюсь от Пита.       — Прости, — Мои щеки заливаются румянцем. Хорошо, что еще не начало светать, и Пит не заметит красноты.       — Прости, — эхом произносит Пит. — Это ты меня прости. Я не должен был…не должен был давать волю чувствам.       Пит убирает руки с моего тела, собираясь уйти из комнаты. И как только я перестаю чувствовать тепло тела Пита, мне становится так холодно и тоскливо. Словно вся пустота с картины и сна вновь начинают заполнять комнату и меня.       — Пит, подожди, — парень замирает в полушаге от двери, разделяющей коридор и мою спальню. Понимаю, что без тепла его рук, я не смогу уснуть. Боюсь, что меня вновь затянет в эту пустоту, почему-то такую знакомую. — Останься, я прошу тебя, — Смотрю в голубизну глаз. — Я не хочу вновь проваливаться в пустоту.       Пит колеблется.       — Всегда.       Впервые мы ложимся в одну кровать. Я кладу голову ему на плечо. Пит обнимает меня своими сильными и теплыми руками, оберегая от о всех кошмарных снов. Я настолько быстро засыпаю, что не замечаю, как на губах Пита играет счастливая улыбка.