Звёзды всё ещё светят

Я протягиваю руку

И пытаюсь дотянуться до тебя,

Но ты уходишь все дальше.

Возьми меня за руку,

Раскрась в цвета заката,

Тогда я смогу не потерять себя…

На вершине моего мира,

заполненного каракулями.

Day6 — Colors

      Когда Шу смотрит на розы, подаренные Амайе ее старым знакомым, в нем просыпается злость. Она спрятала их на балконе во избежание неудобных вопросов, на улице их лепестки подверглись частичному увяданию, но подобранные один к одному распустившиеся бутоны не стали хуже. Шу почувствовал их запах почти сразу, как очутился в ее комнате, специально занес их обратно, чтобы поставить девушку в неловкое положение. Как только она вышла из ванной, окидывая пространство глазами со скопившимися под ними синяками, ее взгляд тут же зацепился за цветы, неуверенно забегав по комнате. Шу слышал, как быстро бьется ее сердце, и явственно чувствовал запах открывшихся ранок от клыков его младшего брата, окрасивших пластыри на них в алый цвет. Ему нравилось испытывать Ами на прочность, нравилось заставлять ее чувствовать несвойственные ей эмоции, выскребая из нее реакции, которые та никогда не хотела никому показывать. Его нутро горит пламенем какой-то жалкой мести, которую он так никогда и не сможет совершить. Шу всегда был неправильным сыном, неправильным братом, неправильным другом, и за столько лет он так и не научился на своих ошибках.       Амайя отчаянно заглядывает в его глаза, когда он режет ее по живому, ищет в нем что-то, чего никогда в нем не было, говорит вещи, которые Шу никогда не поймет, и ему впервые становится чуточку грустно от того, что он не может оправдать и ее ожидания. В такие моменты Шу понимает, что Амайя все еще продолжает искать в нем человечность, ту самую смешную человечность, которая погубила всех тех, кого Шу любил. Отчаяние Ами становится его настоящей зависимостью, одержимостью, растекающейся по венам, он даже готов специально выдавать их тайны, чтобы девушка и дальше доверчиво заглядывала в его глаза; готов дарить ей надежду на то, что его еще можно спасти. Пусть только она на него смотрит. Смотрит, как только она умеет.       Сегодня месть и розы Шу были неинтересны. Он смотрел за спящей девушкой, ворочающейся на кровати и думал о том, почему вообще он у нее сидит. Амайя была слишком глупой и доброй, находилась на грани между тем, чтобы окончательно сломаться, и тем, чтобы полностью закрыться в себе. Одно другое не исключало, и осознавать, что Ами вот-вот треснет, как китайский фарфор, в его или чьих-то других руках, подогревало интерес Шу еще больше. Будто бы кульминация в какой-то негласной игре — победителем будет тот, кто увидит ее истерику, ее окончательный проигрыш, ее опущенные руки и поджатые до тонкой полоски губы. Любопытно, что будет дальше, какой она станет потом, будет ли умолять его остановиться. От мыслей об этом у вампира перехватило дыхание.       Он, сам того не понимая, лег в ее постель, очерчивая взглядом чужой острый профиль, полуоткрытые губы, искусанные с внутренней стороны, глаза, бегающие под веками, и волосы разметавшиеся по подушке. Заметив царапины от клыков на ее нижней губе, Шу, кажется, даже улыбнулся, поправляя пряди, упавшие ей на лицо. Ее хотелось сломать прямо здесь, прямо сейчас, достаточно было лишь опустить руку на ее хрупкую шею, но вместо этого Шу лишь обнял ее, притягивая к себе, вдохнул аромат крови, теряясь в ощущениях между желанием убить ее или спасти, и прикрыл глаза. Засыпать под звуки дождя — самое приятное в мире удовольствие, думал он. А если идет дождь, а Шу лежит в постели Амайи, злоупотребляя ее неведением, — у Шу в животе появляется даже некое подобие бабочек.       Он несколько эгоистично приспускает рукав ее пижамы, оголяя плечо, проводит по нему кончиками пальцев, откидывает волосы с шеи, невинно целует шелковистую кожу, ведя поцелуями небольшую дорожку до кромки рукава, и в этот момент единственное, что раздражает вампира больше всего — это ее легкая рубашка, которую разорвать бы просто в клочья, да больше на ней не видеть, но Шу не разрывает, лишь сжимает крепче тело девушки, притягивая ближе к себе. Он пытается справиться с выступившими от жажды клыками, пытается считать до десяти, чтобы успокоить животное внутри него. Девушка в его объятиях вырывается, ей снится кошмар, она тяжело дышит, и, наверное, Шу все же холодный, чтобы так просто лежать с ней рядом. Ее комфорт мало его волнует, но почему-то разбудить ее в этот момент Шу хочется меньше всего. Он кусает себя за запястье, подавляя порыв оторвать от нее кусок мяса своими зубами, и медленно выдыхает, переворачиваясь на спину.       Ему хотелось забыть о матери, умершей не от его руки, братьях, обязанностях, отце, хотевшем вырастить из него наследника, Эдгаре, сгоревшем дотла по его вине, — забыть о том, что давным-давно пропитало все его естество, оставляя на коже гниющие пролежни.       Жаль только, что Шу был уже мертв.       «Она ведь все равно умрет», — как-то сказал ему Рейджи, когда Ами только приехала к ним в особняк. — «Не убьет Субару, так убьет кто-то другой. Обычных жертв в нашем поместье еще не было».       Шу тогда пожал плечами, сказав, что все люди умирают. Сейчас он скажет, что умрут все, кроме нее.

***

      Проснувшись под утро от очередного кошмара, я поправила слезшую с плеча пижамную рубашку и надолго зависла в одном положении, смотря в соседнюю стену. Навязчивые образы из сна еще долго плавали перед глазами, притаившись в полумраке комнаты. Спустя какое-то время, я все-таки слезла с кровати, взяла сменную одежду и отправилась в ванную. Мы не так долго гуляли с Субару, уже часа в два ночи были дома, поэтому, судя по настенным часам, мне удалось поспать целых четыре часа. Где добрать еще четыре часа сна для здорового образа жизни, уже вопрос с подвохом. На улице было почти светло. Лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, освещая сад за окном рассеянным розоватым светом, от чего даже моя комната выглядела как будто бы не так, как обычно. Пахло розами. Те, что стояли на столе, уже начали медленно увядать и сохнуть, делая свой аромат более концентрированным. Встряхнув головой, отгоняя наваждение, я наконец зашла в ванную, и скинув пижаму, встала под душ, подставляя лицо горячим струям воды в надежде, что вода смоет все мои разрозненные мысли. В последнее время я совсем себя не понимаю, с одной стороны, хочу сброситься с ближайшей крыши, а с другой, радоваться жизни, крича в голос. Наверное, я запуталась, и хоть вчера ночью рядом с Субару мне казалось, что я нашла все ответы и избрала свой путь, проснувшись сегодня, я поняла, что с этими ответами моя жизнь не стала легче и проблемы волшебно не решились сами собой. Я все еще была в поместье Сакамаки, я все еще была их жертвой, а Юи все еще была неизвестно с кем, похищенная Муками Коу.       Выйдя из ванной, я нашла свой плеер и, надев наушники, включила музыку, пытаясь заглушить свой внутренний голос. Решила сходить на кухню, в которой была в первый день, потому что сидеть на завтраке с вампирами совершенно не хотелось. Думать о том, как отреагирует на мои бесконечные нарушения «правил» Рейджи, не хотелось тоже, но будто бы тяжесть и страх перед возможными наказаниями с его стороны отошли у меня в голове на второй план после того, как он меня чуть не задушил. Словно вампир показал самый тяжелый исход того, что он может со мной сделать, а смерть — уже не была для меня так страшна. Не долго думая, взяла с собой скетчбук, покрутив его в руках, подумала, что может быть все же что-то там нарисую.       Идя по коридорам первого этажа, я внимательно смотрела по сторонам, стараясь ни на кого не наткнуться, и тяжело вздыхала, если видела одиноко висящий на стене чей-то мрачный портрет. В наушниках играла какая-то романтичная песенка про любовь и дружбу, я вспоминала вчерашний поцелуй с Субару, его мягкие губы, холодные руки, обжигающие своими прикосновениями, клубничное мороженое, и не понимала, что чувствую, будто в животе кто-то завязал тугой узел, смешавший все мои эмоции в один большой сумбурный комок. У меня алели щеки только от мысли о моем первом поцелуе, и замирало сердце от того, кто меня поцеловал и какое будущее может ждать человеческую девушку и бессмертного вампира. Сердце, бьющееся в груди в каком-то приятном нетерпении следующей встречи, через секунду начинало пропускать удары от переживаний и страха, и так несколько совершенно разных чувств, будто бы по часовой стрелке, сменяли друг друга, совершая кульбиты, пока я вновь не решила задвинуть свои нерешенные проблемы в воображаемый ящик.       На кухне было уютно и немного пыльно. Поток лирический песен сменился на что-то веселое, вселяющее надежду на завтрашний день, и я постаралась настроить себя на более жизнерадостную волну танцевальных мелодий, чтобы не испортить своим переменчивым настроением завтрак, приготовлением которого я пришла сюда заниматься.       — Мамору, неси сюда яйца! — подгоняла школьника девушка, сбавляя режим разогрева на индукционной плите, иначе раскаленное масло точно бы прилетело ей в глаза. — Кто же ходит в школу голодным? Вот вечно ты копаешься!       — А сколько яиц надо? — спросил одноклассник у холодильника.       — Ну, столько, сколько ты съешь.       — Блин, да я все могу съесть.       Старшеклассница смерила парня недовольным взглядом, скрестив руки на груди, и ему ничего не оставалось, как быстро протянуть ей два яйца, которые Ами тут же разбила, выливая на сковородку, туда же положила два ломтика бекона, и принялась ждать, когда еда приобретет более румяный вид. Послышался звук скворчащего бекона, и по кухне распространился вкусный аромат готовящейся еды. Ами заварила им зеленый чай и повернулась к барной стойке, за которой покорно сидел Мамору, ожидая завтрак.       Он подставил руку под голову и загадочно улыбнулся, словно знает какую-то уж очень интересную тайну. Ами поймала себя на мысли, что застыла, засмотревшись на знакомого незнакомца, даже приоткрыла рот в удивлении, словно до нее только что дошла какая-то важная мысль, от которой она всю жизнь бежала. Почему-то ее захватило чувство тревоги или волнения, сердце застучало в ушах, и она потерялась в действиях и словах, которые могла бы сказать. «Неужели он мне нравится?» — ненавязчиво пролетело в голове.       — У тебя сейчас омлет сгорит, — вдруг сказал Мамору, и Ами, спохватившись, развернулась его проверить.       «Он мне точно нравится», — обреченно поняла она, выкладывая завтрак на тарелку и смущенно ставя ее перед голодным парнем.       Она смотрела, как он ест, нахваливая Ами за ее «великие» кулинарные навыки, неторопливо пила чай и легко улыбалась, не в силах признаться себе в только что найденном открытии. Не здесь, не сейчас, не в этот день, не в этом доме, Амайя знала, что никогда ему об этом не скажет. Не потому что первый шаг должны делать парни, не потому что у нее не хватает для этого смелости, — ей было достаточно видеть его счастливым, чтобы самой чувствовать удовлетворение. Казалось, она готова на любые его авантюры, готова искать ради него свободное время, готова отвечать на любые его звонки, пусть даже звучащие среди ночи, готова всегда помогать ему и поддерживать, пусть даже в какой-то момент он перестанет в ней нуждаться. Что это? Глупость? Подростковая влюбленность? Дружеская симпатия? — Ами не знала, но пока она могла, она хотела быть рядом.       Переложив на тарелку со сковородки бекон с яйцами, я поставила ее на барный стол, а затем занялась приготовлением чая. Найти его оказалось легче, чем я предполагала ранее. Залив кружку до краев кипятком, я окунула в нее чайный пакетик и с чувством выполненного большого дела уселась за стол, кладя в рот уже остывший бекон. Получилось, на удивление, вкусно, или я была слишком голодна, но приготовленную порцию я съела минут за пять, наплевав на все правила правильного приема пищи. Я вымыла за собой посуду, и села обратно за стол, поднося кружку с чаем к губам. Пить горячий чай, обжигающий язык, было одной из форм личного мазохизма. Я могла съесть еду за десять минут, но чаепитие могло растянуться на целый час, во время которого я думала о чем-то своем, смотрела какой-нибудь фильм, или отдыхала в тишине. В последнее время мысли наоборот хотелось заглушить, чтобы не слушать, не думать, не вспоминать, но, выключив музыку, я все же отложила в сторону плеер с наушниками и откинулась на спинку стула, выпивая мелкими глотками окрашенный кипяток. Он обжигал ранки на губах, напоминая о вчерашнем поцелуе, и я вдруг поняла, что хотела бы увидеть Субару снова, снова с ним погулять, снова поговорить, вместо того, чтобы как всегда позорно убегать, избегать и прятаться.       Уставший от кошмаров организм, получив достаточное количество еды, начал требовать и восполнение недостающих часов сна для нормального функционирования. Я сама не заметила, как глаза начали слипаться, все дольше застывая в закрытом состоянии, подумала только в тот момент, что по-хорошему нужно было бы дойти до своей комнаты, чтобы там лечь в кровать, но встать уже не смогла, засыпая прямо там, за столешницей.       На удивление, мне не приснилось ни одного кошмара. В голове была приятная пустота, еще не успевшая порасти забывшимися переживаниями. Я почувствовала, как кто-то невесомо касается моих волос, аккуратно перебирает пряди, пробегает пальцами по плечу, напевая незамысловатый мотив. Не до конца отойдя от сна, я поднялась со сложенных на столешнице рук, моргнув невидящим взглядом, и представила, как наверное смешно у меня все отпечаталось на лице. Фантомные прикосновения, казалось, принадлежали Юи, хотелось продлить их ощущения, сладко потянуться и улыбнуться сестре, как в старые добрые времена. Через минуту наваждение спало, и с тревогой повернувшись, я поджала губы, глядя на довольного Райто.       — С каждым разом ты прячешься все дальше и дальше, Пангур Бан, — ласково сказал вампир, от чего сердце ушло куда-то в пятки.       У него было хорошее настроение, а может просто какой-то план, заставляющий от мысли о нем воодушевиться. Я криво улыбнулась, нервно натягивая рукава кофты на пальцы под чужим пристальным взглядом:       — Сколько ты уже здесь сидишь?.. — настороженно спросила я, пытаясь прикинуть, сколько времени я могла здесь находиться. Навряд ли, конечно, кто-то мог меня потерять.       Райто выглядел совсем не так, как обычно: уложенные волосы сегодня были небрежно растрепаны, дорогие вещи заменены на домашний растянутый свитшот и бриджи, на нем не было излюбленной шляпы и пошлой улыбки. Это настолько сильно обескураживало, будто рядом сидел совсем другой «человек», с которым, по правде говоря, страшно было знакомиться.       — Достаточно, чтобы послушать как сменяется твой пульс в зависимости от фазы сна, — улыбнулся он. — Рейджи на тебя очень зол, знаешь?       — Да, представляю, — кивнула я, тушуясь от его напускной доброты. — Ты пришел сюда, чтобы только это сказать? — прозвучав грубее, чем предполагала, поспешила исправиться: — Хочешь чаю?       — Хочу, — кивнул он. — Рейджи лично хотел найти тебя и наказать, но я сказал ему, что сделаю это сам, ведь я так люблю своего брата, что готов помочь ему в любом деле. Кто же знал, что ты была так близко, — пожал он плечами. — Если бы Рейджи узнал, что ты спишь чуть ли не в соседней комнате, я бы уже не смог его остановить.       Я криво улыбнулась, поддерживая шутку, поднялась из-за стола, включила чайник, повернувшись к вампиру спиной, достала еще одну кружку и чайный пакетик из кухонного шкафчика над плитой и застыла, наблюдая за кипящей в стекле водой. Нужные мысли пришли с опозданием, и прежде чем я успела их осознать, рот уже проронил несколько неаккуратных фраз:       — Но Рейджи у меня недавно пил кровь, даже не пришел на завтрак вчера… — складывались пазлы в моей голове. — Он не мог меня искать, Райто, тем более с предлогом «наказания».       Повернуться обратно к вампиру я была не силах.       В груди что-то натянулось подобно струне, заставляя сжать угол столешницы в пальцах. Вода кипела, заглушая тревожную тишину в ушах, и все, что мне оставалось, — лишь надеяться, что очередная игра вампира не ударит по мне с такой же силой, как предыдущая.       — Почему ты молчишь? Зачем ты ко мне пришел?       Звон вскипевшего чайника словно отбил в церковные колокола, лишая путей к отступлению. Заполнив кружки до краев кипятком, я на мгновение прикрыла глаза, глубоко вдохнув, и повернулась к столу, ставя туда чашки. Садиться я не решалась. Не потому что мы остались вдвоем в замкнутом пространстве, не потому что мне было страшно — эти чувства были слишком вторичны. Я словно на инстинктах напрягла ноги, готовясь пуститься в бегство, чтобы наконец догнать свое колотящееся в груди сердце, настолько мое тело отказывалось находиться рядом с ним. Были ли то кошмары, мучающие меня каждую ночь, условный рефлекс, успевший выработаться на каждое появление Райто, или все накопленные после встречи с ним негативные чувства — мне казалось, что стоит ему сейчас хоть на мгновение шелохнуться, как я тут же дернусь к двери, хватаясь за ручку. Тогда я не думала, что не смогу от него сбежать. Я не думала, какие перспективы в принципе сулит мне моя попытка побега, только лишь застыла напротив него, пока капающий кран медленно отмерял прошедшие за это время секунды. Он не двигался, смотрел мне в глаза, нахмурив брови, почти немигающе, словно даже не моргая, как дикие кошки перед выпадом в сторону добычи. Его зеленые глаза безмолвно заковывали в кандалы, парализовывали тело словно ядовитые змеи, и в тот самый момент, когда сердце стучит в последний раз, снисходит прозрение: все это время ты бездумно заходил все дальше и дальше в болото, выхода из которого никогда не существовало. Оставалось лишь погрязнуть в трясине, перенимая его правила, или продолжать попытки выплыть на поверхность, с большей долей вероятности издыхая на первых секундах борьбы. Его голову украшала анастоле с диадемой Диониса, он родился победителем, привыкшим потакать своим секундным желаниям, и если бы в ту секунду кто-то сказал, что он признан дельфийским оракулом «непобедимым», я бы покорно поверила.       — Ты рисуешь? — вдруг спросил он, почти удивленно переведя взгляд на скетчбук, одиноко забытый на столе.       Я отвлеклась от своих мыслей, будто бы даже на секунду расслабившись рядом с ним, посмотрела на толстую книжку с рисунками и закусила губу, неуверенно пожав плечами:       — Да, немного.       Райто протянул руку, пододвигая к себе скетчбук, и аккуратно открыл его на первой странице, словно тайную рукопись или Келлскую книгу, посмотреть которую было сродни посвящению во что-то далёко-прекрасное. Я медленно села за стол, отпивая горячего чая из своей кружки, и невольно затаила дыхание, пока тонкие пальцы вампира невесомо проходились по каждому рисунку, ведя хаотичные полосы по страницам. Я вижу старый осенний пейзаж, портрет учителя из прошлой школы, бабочку, водную гладь, падающий снег, черный густой лес с вороньем и портреты каждого из братьев… Его лицо было беспристрастно-серьезным в противовес к рукам, будто пробующим рисунки на вкус. Казалось, он сканирует сквозь них меня, а я в который раз открываюсь, делюсь чем-то личным, в итоге оставаясь перед ним совершенно нагой. Я никогда не считала себя «художником», никогда не хвалила себя за какой-то рисунок, скорее, выплескивала свои эмоции на листы для акварели, в надежде оставить их в этой целлюлозной клетке, но то, с какой мягкостью Райто смотрел мои творения, заставило меня по-настоящему опешить, теряясь в своих ощущениях.       На свой портрет он смотрел дольше всех, в прострации очерчивая взглядом контуры нарисованных глаз, полных усмешки. Там, на бумаге он был без шляпы с растрепанными рыжими волосами. Растянутые в ласково-насмехающейся улыбке губы словно роняли со страницы что-то лживое, с горьким привкусом разбитых надежд. Райто впервые показался мне настоящим. На дне его зрачков плясала вековая грусть, может быть скука или отчего-то сломанное давным-давно сердце. Мы застыли в молчании, которое было бы слишком кощунственно нарушать, но намного больше мне хотелось поскорее выйти из кухни, забывая это его лицо со смытым актерским гримом, так что я не нашла ничего лучше, чем тихо спросить:       — Твой портрет… он не нравится тебе? Я могу нарисовать новый, — водя пальцем по ободку кружки, чтобы справиться с подступившим волнением, я старалась на него не смотреть, настойчиво пытаясь слиться с окружающей мебелью.       — Ты когда-нибудь любила? Другого человека, — хрипло спросил он, словно разрезая мою душу насквозь, будто бы закидывая чертовый трехочковый в кольцо своим никудышным вопросом, требующим вывернуть себя наизнанку.       Я нахмурилась, дернув уголком губ в слабой полуулыбке:       — Я люблю свою сестру, но это не та любовь, о которой ты спрашиваешь.       — А я любил… — почти по-человечески вздохнул он. — Смерть от любимого — это высшая степень проявления любви у вампиров, знаешь? — посмотрел он мне в глаза, откладывая скетчбук в сторону. — Почти дар. Возможность наконец-то прервать свою персональную бесконечность.       — Вы поэтому убили свою мать? — я выпрямила спину и закусила губу с внутренней стороны. Не он один может задавать неудобные вопросы, но только он один может меня за них убить. Райто хотел поговорить — пускай. Но сколько из его слов — правда, а сколько — ложь? Мне хотелось ему поверить, открыться, получить поддержку, но переступить через себя я больше не могла. Пока не могла. Ему я больше не верила.       В сердце бушевало беспричинное негодование, смешанное с разочарованием на задворках сознания: Райто вновь пришел, когда его не звали, он вновь задает неправильные вопросы, вновь хочет что-то от меня получить, — я хотела спрятаться от вампиров, провести это время в своих мыслях, но мне снова приходится раздумывать над приемлемыми ответами, чтобы не раскрыть себя больше положенного, попутно размышляя, как уйти отсюда живой.       — Мне казалось, что я ее любил, — в его глазах цвел шалфей и мелисса, там богачи устраивали пиры во время чумы, там можно было заметить блики его темной мертвой души, которую тот обнажил в ответ на мои рисунки, но… с какой долей вероятности это не его очередная игра? Вот сейчас он расскажет грустную историю, а потом обязательно рассмеется мне в лицо, плюя в душу. — Меня влекла ее кровь, ее запах, она сама, ее тело, тонкая талия, будто бы созданная для моих рук. В моей жизни не было никого, дороже нее. Я был готов свергнуть весь мир ради нее, но она меня никогда не любила — забывалась со мной, использовала меня… — от осознания, какие отношения их могли связывать, по коже пробежали мурашки, я невольно сжала ручку кружки в руках чуть сильнее и вздрогнула, пролив на столешницу несколько капель, когда он продолжил: — Любовь приносит лишь боль, Ами. Не позволяй чувствам брать над тобой вверх и расти до такой степени, что потом убивать их приходиться вместе с частью себя.       Его рука потянулась к моей, сплетая пальцы в некоем подобии чего-то дружеского; движении, имитирующем поддержку. Я слабо улыбнулась ему, предательски отводя взгляд от его глаз.       — Когда заканчивается одна история, всегда начинается другая.       Это была заученная фраза-клише, которую говорят во всех драматических фильмах, пишут в каждой книге и на которой строят религии. Любой человек хотя бы раз в жизни себе ее говорил, пытался так себя успокоить. «Все пройдет», «Все когда-нибудь заканчивается», «В следующий раз будет лучше» — и так до бесконечности далеко. Для меня в последнее время она стала мантрой, вылетевшей из уст почти без раздумий. Самое смешное, что, когда кто-то по-настоящему теряет часть себя, — ему невозможно помочь. Можно сказать сотни слов, с целью разбить их об стенку, сделать тысячи попыток подойти, чтобы превратить их в ничто. Я не знаю, говорил ли Райто мне правду, ведь еще несколько дней назад любовью всей его жизни была выдуманная «Астарта», но за его совет не влюбляться, наверное, мне стоит ответить ему благодарностью?       — Трудно брать чистые листы, давать еще одни шансы, но если закрыться в себе, то можно все потерять. Эти слова не избавят тебя от боли, но боль уйдет, притупиться, когда ты станешь относиться к ней, как к пройденному этапу.       — Даже если она разрушила мне жизнь?.. — шепотом спросил он, сильнее сжимая мою руку. В его грустном, почти отчаянном шепоте было столько жалости и обнажившихся после долгих лет молчания чувств, что я все-таки прокусила губу до крови, пытаясь справиться с подступившей паникой, ломающей меня почти окончательно.       — Знаешь, — я протянула свободную руку, убирая выбившуюся прядь волос ему за ухо, оставила ладонь на его щеке, почти ощутимо призывая посмотреть опешившего вампира мне в глаза, наверное, слишком резко в противовес его мягкости, — из-за тебя я каждую ночь вижу кошмары. Сплю по несколько часов в день, потому что каждый раз, как засыпаю, слышу твой голос в своих ушах, — говорить было на удивление легко, словно на короткий миг я почувствовала полную свободу, и смерть уже не маячила где-то рядом, махая своей косой. — Я стою на огромном маковом поле, в центре которого лежит куча мертвых женских тел, поваленных друг на друга, а ты стоишь рядом с ними, указывая пальцем на гроб, приготовленный тобой для меня. Этих девушек убил ты: у кого-то выпил всю кровь, кому-то свернул шею. Во сне ты говоришь мне: «Давай, Ами, ложись, это ведь все равно неизбежно наступит», и я ложусь в этот гроб, ведь знаю, что меня никто не спасет. Ты опускаешь надо мной его крышку и забиваешь ее гвоздями, рассказывая, как любил ту или иную девушку, сваленную на поле, — я отняла руку от его лица, вздохнув, и отвернулась к стене, смотря куда-то сквозь. Стало легче. Я будто выплеснула всю злость и усталость, скопившуюся во мне за дни бессонницы. Вторую руку я даже не пробовала забирать, Райто сжимал ее насколько сильно, что я могла только гадать, синяки или царапины останутся на ней после. — Ты разговариваешь со мной о любви? Спрашиваешь, как тебе быть? — криво усмехнулась я. — Рассказываешь мне о том, как тебя предали, хотя сам все это время буквально играл человеческими жизнями, словно марионетками. Я уже молчу о том, что благодаря вам я больше никогда не смогу вернуться домой вместе с Юи. Теперь же ты ждешь от меня… поддержки? После всего того, что наговорил и сделал?       На короткое мгновение мир погрузился в тишину, в полный всепоглощающий вакуум без кислорода и гравитации. Я не слышала капающих капель воды из крана, своего дыхания, настенных часов и скрипа дверей от гуляющего по коридорам особняка сквозняка. Все вокруг застыло, словно на паузе, и возобновило свой ход, когда я увидела зеленые глаза сидящего напротив вампира и его мягкую усталую улыбку, какой я никогда в жизни ни у кого не видела. В ней было что-то потустороннее: запредельно грустное, будто улыбался ангел, падший с небес, дьявольское, вековое, старинное. Эта улыбка принадлежала демону, уставшему сеять хаос.       — Ты сможешь меня убить? — спросил он, так спокойно и равнодушно, словно узнал, не хочу ли я кофе. — Ты сможешь настолько возненавидеть меня, чтобы суметь вонзить кинжал в мое сердце, когда придет время?       Я отпрянула, пытаясь вырвать свою руку из его хватки. Пошатнулась, словно огонек свечи от наплывающего на него воска. Испугалась, как не боялась еще ни разу до этого — всего и сразу: последствий, решений, себя, заносящей над ребрами Райто серебряный нож, вампира, посмевшего меня о таком просить. Что за нелепый диалог он устроил? Что за нелепая просьба — убить его? Я потянула наши сцепленные пальцы на себя, не получив от прикладываемых усилий никакого эффекта, кроме опрокинутой на стол кружки. Чай полился по столу, заливая скетчбук и капая на пол, и я прикусила щеку с внутренней стороны от негодования и желания сбежать. Если я забуду об этом разговоре, значит этого разговора не было, ведь так?       — Отпусти меня сейчас же! — встретилась я с его слишком красноречивым взглядом, обессиленно затихая на своем месте. — Откуда ты вообще взял, что я смогу тебя убить? — сердце стучало в груди, хотелось по-детски скривить губы. — Ты сам сказал, что я без пяти минут мертвец в этом особняке, хочешь, чтобы я еще и тебя с собой прихватила?       Он поднялся из-за стола, нахмурив брови, и дернул меня на себя, чуть ли не протащив до кухонного гарнитура, пока я сама не нашла равновесие, поднимаясь на ноги, открыл какой-то шкафчик свободной рукой и достал оттуда нож, направляя в мою сторону:       — Смотри, Ами, — покрутил он им влево и вправо, играя с бликами света на металлическом лезвии, — ничего сложного.       Райто отпустил мою руку, обхватил рукоятку ножа двумя руками и в каком-то порыве безумия вонзил его в свою грудь, ядовито смеясь. Я вздрогнула от увиденного, кажется, беззвучно заплакала, смотря как на его кофте растекается кровавое пятно, и замерла, не в силах передвинуть ногами. Колени предательски дрожали, я нашла руками столешницу за спиной и медленно осела на пол, когда абсолютно живой вампир с характерным булькающим звуком достал нож из своей груди, кидая в раковину, и так же медленно опустился на корточки передо мной, прикрывая дыру на груди ладонью. Кровь — густая, темно-бардовая, почти черная — стекала на пол, пока не стала превращаться в одинокие редеющие капли из затягивающейся на глазах плоти.       — Какой смысл в вечной жизни? — вдруг спросил он, разводя руками. — Ты не можешь вечно любить, вечно радоваться, вечно учиться, путешествовать, вечно созидать и творить добро — даже спустя бесконечность все приедается. Еще спустя вечность бесчинств, разврата, жестокости — остается только по крупицам терять остатки разума, потому что эта вечная жизнь теряет смысл окончательно и бесповоротно.       Райто опустился на колени перед мной, стирая мои слезы и бездумно пачкая щеки своей черной кровью. Он взял мое лицо в свои ладони, погладил кожу, волосы, убирая со лба короткие пряди челки. Вампир продолжал заглядывать в мои глаза в каком-то слишком откровенном порыве, словно я была его последней надеждой, словно это его последняя попытка искупить собственные грехи. Вот только я не была Богом, и не могла ему помочь.       — Люди преувеличивают значение любви, — хрипло продолжил он, — значение веры, потому что кто-то один в этих отношениях когда-нибудь, но ломается. Но самое смешное в нашей жизни то, что мы боимся умирать. Хотим этого, но боимся.       Кульминацией коллективного безумия — его и моего — стали его объятия. Он с такой хрупкой нежностью прижал меня к себе, почти убаюкивая в изящных, но сильных руках; ласково, на границе со страстью, обхватил мое уставшее тело, измученное кошмарами с его участием, что я почти расслабилась в его руках, прижимаясь щекой к еще мокрому пятну крови, пропитавшей его кофту. Как будто бабочка, которую он задушил в банке, наконец умерла, и теперь можно любовно вонзить в нее иголки, возвести в рамку и вечно любоваться ей на стене в зале.       — Я устал, и понял, что хочу умереть от твоей руки, — тихо сказал Райто, спрятав лицо в моих волосах.       — Я не смогу тебя убить, — закрыв глаза, я услышала слабые стуки сердца в его груди, редкие, почти призрачные. — Даже если сильно возненавижу, даже если сильно полюблю. Я не убийца…       Он обнял меня сильнее, ничего не ответив.

***

      Человеческий разум полон парадоксов. Мы можем часами слушать документальные фильмы о прошлом, где в какой-то части света на забытой земле археологи вырыли старый город или нашли чью-то гробницу. Мы можем читать авторов, писавших свои поэмы несколько сотен, а то и тысяч лет назад, пытаться разгадать значение древних иероглифов на стенах пирамид, и восхищаться обычаями и мыслями людей древности, их конфликтами, их верованиями, богами и эпосами. А потом, так же внезапно, переключать программу на интересное видео о тайнах космоса, где обсуждают далекие галактики, пригодные для жизни планеты, возможные космические корабли, которые человек построит в будущем, рассуждая на темы того, как надо относиться к инопланетянам, если мы их наконец-то увидим. Мы назвали созвездия на ночном небе в честь героев древнегреческих мифов, дали красивые имена объектам холодного вакуума, не изучив собственные океаны и на двадцать процентов. После костюмной драмы про Викторианскую эпоху, мы с радостью открываем книги про киберпанк, представляя, как через несколько столетий уничтожим Землю, воюя с искусственным интеллектом. И в этом утопическом взгляде на будущее и прошлое, где нет места настоящему, после всех написанных книг, просмотренных фильмов, мы так и не научились на своих прошлых ошибках и продолжаем исступленно создавать то, что когда-то может нас убить, будто все эти маячащие на горизонте опасности — лишь повод проверить все на собственной шкуре. Толку от того, что из всех новостных источников твердят о парниковом эффекте, мы ничего не будем с ним делать, потому что людям проще закрыть на это глаза, спрятав лицо руками, и смотреть на мир через узкую щелку тотального потребления. Эта детская тяга к изобретательности, к познанию мира, к сохранению памяти — и делает нас людьми, которыми так грезят вампиры. Ни сколько даже нашими парадоксами, как желанием стать ближе к этому комку противоречий, ведь на самом деле охотник выслеживает жертву не потому, что думает, как ее потом использовать, а потому, что в глубине души ею восхищается — тем, что не может ей стать.       В вампирах так же много парадоксов, как в людях. Они тоже в общем-то люди, просто немного другие. Скорее, им ближе вопросы поиска философского камня, чем превращения меди в золото. Люди, например, мечтают жить вечно. Мы придумали лекарства, хирургию, витамины, инъекции для продления молодости, потому что красота в нашем мире — такая же ценная волюта, как деньги. Но получив эту вечную молодость, вампиры счастливее не стали, их проблемы — почти человеческие — растянулись на века, ожесточились и остались отравлять и дальше казалось бы их идеальное существование. Вампиры стали мечтать о смерти. Может не все, могу судить об этом только по откровению Райто, но мне кажется, те, кто не хочет умирать, на самом деле хотят этого, просто пока себе в этом не признались. Самый главный парадокс, объединяющий людей и вампиров: хотеть чего-то, а потом, получая, отказываться. Может, потому что пропадает интерес, может, потому что это было не истинным желанием, а может потому, что, даже получая что-то в свои руки, мы остаемся бесконечно не удовлетворены.       Я лежала, смотря в потолок или сквозь него в крайней задумчивости. Об утреннем инциденте приятнее было не вспоминать или настойчиво врать себе, что ничего не было. Не могла сказать, что становилось легче, но эффект от этого определенно был. Когда я вернулась в комнату, отмылась от засохшей крови, скинула грязные вещи в стирку и переоделась, то легла на кровать и заснула настолько крепко, что не увидела не единого сна — только приятную темноту. Это так меня обрадовало, что по пробуждению я минут пять сумасшедше улыбалась, удивляясь такому повороту вещей.       Субару шевельнулся, смещая вес своей головы мне на ребра, от чего стало тяжело дышать, но я ничего не сказала, бездумно взъерошивая его волосы.       Он появился чуть позже моего пробуждения, интересуясь, ничего ли у меня за это время не случилось и где я была. Всей правды я, конечно, ему не сказала, да и он ни на чем не настаивал, просто лег рядом, ничего не требуя и ничего больше не говоря. Матрас был мягким, а плед, укрывающий пастельное белье, приятным на ощупь. Словом, вампиры, сделали все вокруг удобным для использования, словно толику утешения для тех, кому не посчастливилось к ним попасть.       В моменты полные тишины, когда самым громким источником звуков являются твои мысли, начинаешь задумываться о том, каким непостижимым является живой организм. Сердце, стучащее в груди, отбивает удары в определенном ритме, не останавливаясь и не затихая на протяжении в среднем семидесяти лет. Автономные дыхательные центры побуждают диафрагму сокращаться без участия наших собственных желаний, для того чтобы расширить грудную клетку и легкие могли втянуть кислород. В животе идут процессы пищеварения, обеспечивающие насыщение клеток питательными веществами. Как при таком обилии сложных систем, которые мы даже не в состоянии на сто процентов оценить и изучить, у нас появилось сознание? Цепочка химических процессов и репликаций ДНК, нейронных связей и импульсов, возбуждающих череду цепей сложных рефлексов. Когда задумываешься о том, что прямо сейчас с каждым ударом, сотрясающим грудину, твое сердце гоняет кровь по организму, заставляя быть живым, подсознание подкидывает дереализацию в купе с иррациональной тревогой.       Субару лежал на моем животе почти невинно, не считая двусмысленного положения, слушал, как систола сменяется диастолой за несколькими слоями ткани — одеждой, кожей, подкожно-жировой клетчаткой, мышцами, костями, перикардом. В какой-то момент мне даже показалось, что он уснул под мерный стук почти что вечного двигателя. Его внешнее спокойствие и отсутствие мрачных мыслей передалось и мне, позволяя нежиться в таком коротком, но умиротворении, словно мне ничего больше не грозит. Я летала в облаках, стараясь не словить паничку, а он пытался почувствовать себя живым.       Насмотревшись фильмов и начитавшись книг, мне казалось, что, встретив моего человека, я обязательно пойму, что это он. Случится «дзинь», я обомлею, и никакие преграды не смогут нас разлучить. Мой человек тоже обязательно поймет, что ждал именно меня. И даже, если нам придется на долгое время расстаться, никакие расстояния не будут помехой на пути нашей любви. Детские сказки кончились, когда я поняла, что этого «дзинь» не бывает, а каждый человек настолько многогранен, что после первого разговора с ним навряд ли можно вообще о чем-то судить. Безусловно, каждая девушка хочет любви и быть любимой, глупо это отрицать, но как понять, что тот, кому ты нравишься, это именно твой человек, что именно он послан тебе судьбой? Как отделить правильного от неправильного?       — О чем думаешь? — приглушенно поинтересовался Субару, приподнимаясь на локтях. — У тебя сердце вдруг забилось…       От такого его вида, слишком домашнего, оно забьется еще чаще, но ему об этом лучше не знать. Может попросить его вновь меня поцеловать? Чтобы убедиться в своих чувствах.       — Да так, — я отвела взгляд, зардевшись, от чего Субару легко усмехнулся, переворачиваясь на спину рядом со мной.       Я никогда не запоминала чужие лица. Если меня попросят воспроизвести детальный портрет Юи, я никогда его не нарисую хотя бы просто потому, что могу запомнить лишь чужой образ, ассоциацию, цветовую палитру, настроение в момент общения с этим человеком. Вспоминая Мамору, я всегда будут видеть баскетбольную площадку перед глазами, ощущать шершавый мяч в руках, скрип кроссовок по лакированному полу спортзала, его не слишком широкие плечи и руки, готовые принять пас. Братья Сакамаки же всегда вызывали в голове другие ассоциации, больше связанные с природой, с чем-то более… вечным.       Райто и Рейджи, например, всегда отожествлялись в моей голове со снежной бурей ранней весной. Большие хлопья снега и ветер, разносящий их по всей территории. Последнее буйство зимы, холода и смерти перед тем, как безвозвратно уйти, сменяясь весенней капелью. А если представить сосновый лес, быть может озеро, которого не касалась рука человека, небо без единого облачка, солнце в зените, которое отдает свое тепло зеленой траве, и бабочек, да, именно бабочек, то я подумаю о Шу, лежа на земле возле берега и смотря на кроны деревьев. Канато всегда ассоциировался у меня с радугой после сильного ливня, которая медленно исчезает, стоит солнцу показаться из-за туч. Никто не знает, когда она появится снова, маловероятно, что она вообще сможет появится снова на том же месте. После нее остается лишь чувство опустошенности, словно просветление, которое ты почувствовал, оказалось всего лишь оттепелью, а не весной. Каждый из нас, хотя бы раз в жизни, наблюдал за закатом. Он окрашивает небо в золотые цвета, заставляя завороженно остановиться, а потом не позволяет расслабиться из-за опустившихся на город сумерек. Такие ощущения вызывает Аято, не позволяя понять всю его суть.       Если перенестись на опушку ночного леса, то можно увидеть светлячков. Их очень много, они летают в разные стороны, гудят и освещают закрытые лесные цветочки. Тут нет роз или каких-то акаций, здесь васильки, колокольчики, может, фиолетовые ирисы. На небе же — россыпь белых красок на черном холсте. Там Возничий пытается покорить Тельца, Персей сражается за Андромеду, отданную в жертву за грехи отца, Цефей любуется Кассиопеей, а Жираф тянет свою длинную шею на встречу Полярной звезде. Разве эти светлячки знают, что через пару миллионов лет Млечный путь столкнется с Андромедой, как когда-то он столкнулся с Гайей-Энцелад? Разве они знают, что, если наша Земля к тому времени уцелеет, то ей все равно придется погибнуть, потому что ничто в этом мире не может быть вечным. Они всё снуют и снуют по опушке, потому что вечное, на самом-то деле, их мало волнует. Природа отвела им шестьдесят один день. За это время Глизе 581С совершает четыре полных оборота вокруг своего красного карлика в созвездии Весов. За светлячками — непроглядная тьма стоящих друг за другом деревьев, пугающая неизвестность, в которой отчетливо сверкают чьи-то немигающие глаза. И именно это Субару. Именно такая ассоциация.       — Извини меня, — села я на кровати, резко поднявшись. Посмотрела на чуть удивленного Субару, сжав плед пальцами в своеобразной решимости. — Я сейчас сделаю кое-что глупое, поэтому постарайся на меня не обижаться после этого. Пожалуйста.       — Хорошо, — недоуменно улыбнулся он, поднявшись следом.       И я накрыла его губы своими, предательски закрыв глаза от смущения и вопящего в голове здравого смысла. Они были холодными, мягкими и словно пускали разряд тока по всему телу, оживляя стаю бабочек в моем животе. Сердце выпрыгивало из груди, бешено стуча в висках. Я отстранилась, боясь посмотреть на Субару, и поняла, что ничего, черт возьми, не поняла, а только больше запуталась в своих ощущениях: будто бы поцелуй может поставить все на свои места…       — Ты красная, как помидор, — не сдержавшись, рассмеялся Субару, прикрывая глаза от смеха.       Я вздрогнула, выйдя из потока собственных мыслей, посмотрела на ситуацию со стороны и тоже не сдержала улыбки, пытаясь остудить руками предательский румянец. Мне нравился его смех. Нравилась его веселая улыбка, которая неимоверно шла чувственному лицу альбиноса. Он тепло посмотрел на меня, отпечатывая в памяти погасшие угли его глаз, приложил ладонь к моему лбу, остужая пыл, и мягко сказал:       — Когда ты будешь готова, я поцелую тебя по-настоящему.

***

      Впервые за долгое время я пришла на ужин выспавшаяся и почти обновленная. За спиной за мной почти не волочилась усталость и силуэты из ночных кошмаров. С невозмутимым видом я накручивала на вилку пасту, помогая себе ложкой в другой руке, и кажется даже наслаждалась вкусом еды, стараясь не обращать внимания на некоторые особо неудобные взгляды. Например, презрительный взгляд Аято, который вяло пытался вилкой разрезать стейк с кровью, игнорируя присутствие ножа на тканевой салфетке, или внимательный взгляд Канато, пытающегося понять, какие изменения могли со мной произойти, а главное, в худшую ли сторону. Рейджи, как я и предполагала, совершенно не было до меня никакого дела, а вот на Райто, сидевшего по левую сторону от меня, я старалась не смотреть, предпочитая делать вид, что ничего не было. Почему-то забыть об окровавленном ноже, брошенном в раковину, было проще, чем о холодных губах Субару, но это, конечно, с какой стороны посмотреть, ведь просьба убить кого-то так просто из головы не выветривается, сколько бы ты не старался о ней не думать, особенно, если о ней попросил тот, кто, казалось бы, тебя ненавидел.       В вечернюю школу мы доехали тоже без каких-либо эксцессов. Я слушала музыку, смотря в окно, и меня никто не стал беспокоить в таком своеобразном умиротворении. На место Юи никто негласно не садился, словно она вот-вот завтра вернется, при этом кроме Аято никто не пытался ее найти и вернуть обратно, поэтому я в который раз наказала себе обойти школу в поисках Коу или сестры. Если подумать, я все равно не знала, куда мне идти и чем себя занять на следующие несколько часов, поэтому план с обходом здания показался мне как никогда кстати, главное попытаться провести это время наедине с самой собой и не встретить ни одного из Сакамаки, может быть только за исключением Субару. Общества вампиров совсем не хотелось, поэтому, оставшись одной, я постаралась слиться с окружением и неприятного цвета кремовыми стенами, неторопливо направившись сама-не-зная-куда. Почему-то я была уверена, что, если альбинос захочет провести со мной время, он меня найдет, а пока я свободна в своих передвижениях.       Начав с крыши, я обошла третий этаж, второй и вновь вернулась на первый. Иногда я даже спрашивала о Юи у немногочисленных учеников школы, попадающихся мне в длинных коридорах, но никто не видел ни светловолосую девушку, ни светловолосого парня с гетерохромией.       Заходя в библиотеку, от всей души понадеялась, что Рейджи, который запросто может быть в ней, зная его тягу к науке, непостоянно здесь бывает и книги тоже могут ему наскучить. Это было последнее помещение на первом этаже, которое я еще не проверяла. Еще я не смогла зайти в несколько классов из-за закрытых дверей, но в большую часть все-таки сумела заглянуть, чудом избегая столкновения со знакомыми силуэтами. Глупо наверное было думать, что можно найти человека в таком огромном здании, учитывая, что он постоянно передвигается, охраняется, да и вообще Юи могла все это время в школе не появляться, но так я буду спокойна, что попыталась сделать хоть что-нибудь.       Библиотека была просторным залом, визуально разделенным на две области стеллажами с книгами. В одной области можно было найти нужное произведение, в другой присесть за уютный кожаный диванчик, чтобы погрузиться в чтение, там также было несколько учебных столов для тех, кто хотел позаниматься в тишине школьных стен. Зеленые настольные лампы и совсем другая атмосфера, выходящая в разрез с интерьером всей школы, казалось, переносила куда-то в университет из Лиги плюща, знакомый по старым фильмам про известных писателей и математиков, которые проживали там свою студенческую жизнь, а не была относительно небольшим помещением в стенах токийского учебного заведения.       Я вдохнула непередаваемый аромат бумажных книг и двинулась вдоль стеллажей, пытаясь зацепиться взглядом за что-нибудь интересное. Не сказать, что я очень любила читать и не могла прожить без книги ни дня, наоборот, я редко могла найти для себя что-то интересное и читала отчасти лишь под настроение, хотя у меня всегда была тяга к истории и чему-то древнему, в отличие от классической литературы, наподобие «Исповеди неполноценного человека».       Юи здесь не было, но отчего-то я решила задержаться возле стеллажа с нашей и зарубежной историей чуть подольше, подумала, может, возьму что-то почитать в поместье. Глаза зацепились за необычное название — «История вампиров» — я удивленно взяла книгу с полки, критично покрутив в руках. Обложка отливала позолотой со средневековой вязью, пестрила утонченным пафосом, за который в любом книжном магазине можно было бы отдать круглую сумму. Никогда бы не подумала, что таковые книги существуют, но после всего, что со мной случилось, данное открытие не казалось плодом чьего-то больного воображения. Я еще несколько минут рассматривала обложку, а после все же открыла первую страницу, заинтересованно вчитываясь в фамилии авторов и содержание.       — «История вампиров»? — я вздрогнула, отшатнувшись и чуть не выронив книгу, но тот, кто незаметно подошел со спины, придержал и меня, и книгу, вновь поставив в вертикальное положение. — Дай угадаю, жертвенная невеста, которая впервые видит нечто подобное?       Я обернулась, встретившись взглядом с парнем где-то с третьего класса старшей школы. Он был выше меня и массивнее, от чего пришлось высоко поднять голову, чтобы было удобнее поддерживать зрительный контакт, если у нас конечно предполагался какой-то разговор. Чем-то сначала он напомнил мне Рейджи, но, рассмотрев детальнее, я заметила их разную комплекцию и эмоции, которые можно было прочесть на лицах. Парень был бледен, с иссиня-черными волосами и темно-синими глазами ближе к серому оттенку, одет в полный комплект школьной формы, что здесь было редкостью, и сразу же производил впечатление кого-то образцового и педантичного. В том, что он был вампиром, не было ни единого сомнения, хотя это можно было понять и по его вопросу.       — Я так похожа на жертву? — слабо улыбнулась я, захлопнув книгу и положив обратно на полку.       — Люди здесь могут быть либо жертвами, либо детьми из богатых семей. Дети богачей крайне редко сюда заходят, — старшеклассник отзеркалил мою улыбку, но глаза его улыбку не подхватили, отчего-то оставшись поддетыми толикой грусти.       — Вы правы, я — человек, и я действительно вижу подобную книгу впервые. Даже не знала, что такие произведения существуют и их можно найти на полке в обычной библиотеке…       — Почему же они не должны были здесь быть? — продолжал он задавать мне вопросы, прислонившись спиной к противоположному стеллажу.       Я не могла понять, действительно ли ему интересна эта беседа, либо же он говорит со мной просто из вежливости. Что-то в его взгляде меня настораживало, что-то в нем не принадлежало вампиру, и это меня пугало.       — Разве существование вампиров — не какая-то большая тайна? Хотя, конкретно здесь, эта книга действительно стоит на своем законном месте.       Я говорила одно, но параллельно пыталась понять, что же с ним не так. Не так в нем было как будто бы все: начиная от странного взгляда и заканчивая совершенно не мотивированным интересом к тому, что я взяла почитать. Например, мой вчерашний знакомый — Азуса — тоже был необычным вампиром, но вампирское превалировало в нем в большей степени, нежели все остальное, а в этом парне вампирская сущность была словно бы сглажена, спрятана на задний план, на переднем оставляя что-то не его, что-то совершенно чуждое и холодное.       — А разве мы когда-нибудь скрывались? — аристократическое лицо озарила снисходительная усмешка, и, осмотрев меня с ног до головы, он будто бы тотчас сделал обо мне какие-то выводы, может быть, поставил оценку моим умственным способностям, а может, я просто утрирую, и никакого подтекста в этом взгляде им не подразумевалось. — Картины, фильмы, книги о вампирах — остаются произведениями о вампирах, просто людям легче превратить наше существование в фольклор и продукт средневековых эротических желаний, чем поверить в то, что есть нечто, превосходящее людей.       — Почему по телевизору тогда никто не говорит о том, что он вампир? — посмеялась я. — Почему никто не пьет кровь на улице у всех на виду? Если бы только люди узнали о том, что среди них ходят вампиры, если бы власти установили соответствующие законы, то, возможно, меня бы здесь не было, а вы спокойно бы ходили в банк крови за нужной вам группой, — от одной только мысли, что, будь этот мир чуточку идеальнее, все могло бы выйти иначе, на мгновение защемило в груди.       Глаза вампира сверкнули еле-заметным пугающим огоньком, он задумчиво сложил руки за спиной:       — А как же непонимание, войны за отстаивание своих прав, эксперименты с бессмертием в подпольных лабораториях и преступления со стороны консервативных вампирских семей, привыкших добывать себе пищу, а не покупать ее?       — Новое всегда проходит через непонимание, — задумалась я, — но думаю, что недовольных все же было бы меньше.       — Ты веришь в слишком идеальную модель мира даже после того, как твою жизнь буквально продали в чужие руки.       Я внимательно посмотрела на вампира, пытаясь понять, что он чувствует. Мне были важны его эмоции, которых он не показывал, а затем меня осенило, что до этого в его взгляде, скрывалось именно хорошо скрытое понимание; то, чем он отличался от других вампиров и чем был похож на людей.       Такое странное чувство — понимание, — когда сталкивался с чем-то и теперь знаешь, что испытывает другой в похожей ситуации. Такое непонятное эфемерное чувство, которое, вроде, делает вампира человечным и притягательным, потому что жертва продолжает надеяться на сострадание с его стороны, попадает в ловушку, а потом вампир все так же пьет ее кровь и делает больно, ведь это самое «понимание» — сродни перчаткам, которые всегда можно снять, а затем надеть обратно.       — Я не верю, — покачала я головой, — лишь хотела бы надеяться, что когда-нибудь все изменится и больше никакая девушка не попадет на мое место. Да и вообще, вы сами себе противоречите, — губы вампира тронула легкая полуулыбка. — Говорите, что никогда не скрывались от людей, что о вампирах написаны книги и сняты фильмы, но все эти книги написаны людьми, в них заложена лишь доля правды, и одновременно с этим вы все же боитесь афишировать о себе в массах, боитесь непонимания и поэтому в итоге остаетесь в тени. Хоть вы и бессмертны, но все же не можете сделать шаг к переменам. Исходя из вампирской логики, вы спросите меня: «Зачем, если нам и так удобно»? Но тогда весь наш разговор превратится в бессмыслицу.       — Ха-ха-ха, — кажется, искренне рассмеялся он. — Возможно, я не учел того, что, рассуждая о будущем, продолжаю мыслить так же ограничено, как мои учителя.       Я немного расслабилась от его смеха и негласного одобрения, от чего продолжила рассуждать дальше в попытке прийти к какому-то общему выводу:       — На самом деле, эти мысли продиктованы страхом. Людей слишком много, невозможно с каждым решить все мирным путем, вопросы политики тоже будут все усложнять, поэтому, с одной стороны, я понимаю, почему рассказать всем, что вампиры существуют, очень рискованный шаг. С другой…       — Как тебя зовут? — вдруг перебил он, посмотрев время на наручных часах, и оттолкнулся от противоположного стеллажа, собираясь уходить.       — Комори Амайя, — кивнула я, чувствуя легкую грусть от незаконченного разговора.       — Муками Руки, — блеснула сталь его глаз, припечатывая мои ноги к полу, стоило ему только назвать свою фамилию. Дыхание сперло, и я застыла, не в силах поверить в то, что только что прозвучало. — Может быть, когда-нибудь я приложу к такому будущему руку, и нам удастся все изменить, — парень слабо улыбнулся, направившись в сторону выхода. — Как там говорилось в какой-то книге, — задумался он на секунду, — «Люди должны мечтать», ведь это делает вас людьми.       Я справилась с оторопью и быстро взяла его за руку, в попытке остановить:       — Юи ведь у вас? Как она? Можно ее увидеть? Пожалуйста…       Я крепче сжала его руку, будто так мне удастся ее удержать, и вновь позволила семенам надежды прорасти в душе. Вампиров-однофамильцев в одной школе быть просто не может, и Руки — либо брат Коу, либо его родственник, который явно должен иметь к похищению Юи какое-то отношение. Казалось, сестра была где-то рядом; стоит только хорошо попросить, и я вновь ее увижу, обниму, буду рядом. О Ками, я всего-то хотела быть рядом с ней…       Руки посмотрел на мои пальцы, сомкнувшиеся на его запястье, чуть нахмурился и молча освободил свою руку из моей хватки, как будто я не прикладывала сейчас никаких усилий, почти по-человечески вздохнул, следя за чем-то позади меня, и сказал только: «Ты хорошая сестра, когда-нибудь вы обязательно встретитесь, но не сейчас», прежде чем окончательно исчезнуть в пространстве.       Прошло, наверное, несколько минут, пока я глупо смотрела на то место, где он только что был. Руки сжались в кулаки сами собой, я пнула находящийся рядом стеллаж, пытаясь выместить на нем собственное отчаяние. Нога отдала тупой болью. Несколько книг упали на пол, раскрывшись на случайных страницах. Казалось, словно я все еще ощущаю под пальцами его фантомную кожу. Только потом заметила стоящего за моей спиной Субару.       Я развела руками, будто ища ответ на вопрос, ответа на который никогда не существовало, и устало улыбнулась, встречаясь с ним взглядом:       — Почему я такая бесполезная?