Звёзды всё ещё светят

Призраки, преследуемые нами,

Все духи, которые нам докучают,

И земля, на которой мы стоим,

Скоро развеется вместе с ветром.

Faun — Die Lieder werden bleiben

      Я стояла в спортзале, сминая школьную юбку в мокрых руках, и смотрела на аккуратную табличку возле двери в подсобное помещение: «После использования инвентарь класть на место». За дверью на просторных полках лежали чистые, готовые к игре мячи, ракетки, скакалки, гантели и спортивная форма. Ничего же не будет, если я позаимствую баскетбольные принадлежности, а потом просто верну их на место? Более внимательно осмотрев подсобку, я заметила немного поодаль небольшую корзину для грязных вещей, что окончательно развеяло малейшие сомнения, тогда я быстро взяла форму своего размера и направилась в женскую раздевалку переодеваться, где впоследствии скинула свой портфель и школьную одежду.       Голые колени покрылись мурашками, стоило выйти в пустой спортивный зал. Я критично осмотрела свою бледную кожу и осунувшиеся конечности, на которых висели шорты со свободной майкой, и устало вздохнула, качая головой. По правде говоря, у меня совершенно не было ни сил, ни энергии, чтобы играть в баскетбол, но я настолько ревностно вцепилась в саму мысль о том, что могу хотя бы на несколько минут вернуть привычные для моей прошлой жизни вещи, что уже не думала о том, как буду их реализовывать. Я взяла мяч, покрутив его в руках. Он приятно лежал в ладонях, негромко ударялся о пружинистое покрытие пола и навевал воспоминания. В зале было темно, освещения не было, либо я не увидела на входе выключатель, но через небольшие окна под потолком сюда пробивался лунный свет, от чего можно было различить трехочковые и штрафные линии на поле, а так же кольца на стенах, чего в принципе было достаточно. Еще бы перед глазами иногда не темнело, и все было бы более чем замечательно. Все-таки я давно не играла в баскетбол, почти все забыла.       Резкое поднятие рук, целюсь в кольцо со штрафной и кидаю мяч, чуть подпрыгивая на месте. Он отскакивает в сторону, ударяясь об обруч. Я прогоняю темную дымку перед глазами и смиренно смотрю за мячом, который несколько раз подскакивает на полу, а затем оптимистично катится только в ему известном направлении. Почему-то руки сами собой сжались в кулаки, пытаясь выместить полулуниями от ногтей на ладони свое негодование. Я нахмурила брови и опустила голову, прикусив губу и не понимая, почему вдруг ни с того, ни с сего злюсь, а главное на кого? На себя и свою немощность или на вампиров? Я глубоко вдохнула и выдохнула, досчитав до десяти, а затем покорно пошла подбирать мяч, смиряясь с мыслью, что нормально поиграть мне явно не удастся.       — Это ты… обронила? — медленно, с каким-то усилием спросили за спиной, от чего я вздрогнула, испугавшись, и схватилась за сердце, оборачиваясь на звук.       Парень вопросительно наклонил голову, слабо улыбнувшись. В темноте, царившей в пустом помещении, было слышно мое учащенное дыхание и его чуть выше шепота слова, слетающие с губ. Ростом с Канато, наверное, он имел более выдающие широкие плечи и угловатую фигуру. Худые руки, держащие мяч, выжидающе дрогнули, от чего на душе неприятно заскреблись кошки, словно уличающие незнакомца в исходящей от него опасности.       — Ты… — подозрительно начала я, подходя ближе, — меня напугал.       В свете луны сероватые глаза незнакомца имели почти стальной оттенок, слабо выдавший чужие эмоции, в них можно было заметить фиолетовые оттенки цветущих полей, добавляющие его взору некой мягкости, но почему-то именно эта «мягкость» отталкивала от себя, заставляя меня чувствовать себя напряженной рядом с ним. Под аккуратным беретом скрывались темные волосы с мелированными, кажется в зеленый, прядями, а на носу пролегала заметная тень от шрама. Он не делал его хуже, но и не располагал к себе.       — Я не хотел… — выдохнул парень, словно каждый раз ему что-то мешало произносить слова, то ли какая-то неловкость, то ли страх перед людьми, а может все вместе. Только голос выдавал в нем мнимую уязвимость и заметно напряженные плечи, когда я подошла к нему поближе.       — Ладно, ничего страшного. Спасибо, что подобрал мяч, я как раз собиралась уходить.       Я взяла мяч, мазнув взглядом по его замотанным в бинты рукам, спрятанным под рукавами школьного пиджака, и развернулась к подсобному помещению, собираясь положить взятые мной вещи обратно.       — Ты неправильно… — прервал он меня, заставив вновь обернуться в его сторону, — бросала.       Он указывал на мяч, будто борясь с самим собой, чтобы договорить незаконченную фразу. Меня терзал в тот момент, наверное, лишь один вопрос: кто он? Разве вампир может быть… таким? Но с его сероватой в лунном свете кожей на человека он тоже был похож лишь отголоском чего-то эфемерного в его глазах. По венам разливалось какое-то слишком уж странное нетерпение вкупе с опасением, даже страхом в отношении рядом стоящего, но я все еще продолжала находиться на расстоянии вытянутой руки от парня, словно кто-то незримый удерживал меня на месте.       Возможно, увидев мои нахмурившиеся в затянувшемся молчании брови, парень собрался с мыслями и договорил:       — Дело в технике… а не… в… тебе…       И тут во мне что-то сломалось.       Я поджала губы и часто заморгала, отвернувшись от незнакомца. Недавно же плакала, куда еще-то? Может, во мне не сейчас что-то сломалось, а уже очень давно, раз обычные проницательные слова вызывают во мне такую реакцию? Собрав последние силы в кулак, я прочистила горло и попыталась вернуть себе как можно более непринужденный вид:       — Да? А как нужно бросать? У меня давно не было практики, — попыталась улыбнуться я, словно не боролась только что с подступающей истерикой.       Мне было не важно, как долго он за мной наблюдал или какую выгоду искал, наверное, сейчас мне даже было уже не важно, вампир он или нет. Словно все вокруг меня вмиг померкло, оставляя лишь незаживающие раны из прошлого и настоящего, которые хотелось зашить наживую и поскорее, только бы не кровоточили.       Желание убежать от реальности настолько глубоко въелось в кожу, что я даже не сразу поняла, чего все это время отчаянно хотела. Вернуться в прошлое, оградить себя стенами, выбросить из головы отпечатанные там лица, погрузиться в работу без минуты на рефлексию, чтобы только снова не проживать новый день в этом настоящем, лишенном малейшей надежды на спасение.       Что ждет меня в будущем? Бесконечная борьба за собственную жизнь?       На Юи у вампиров хотя бы всегда были планы. Господи, она даже оказалось не моей родной сестрой, а девушкой, которой при рождении как-то вселили сердце Корделии, чтобы затем пробудить вампиршу в ее теле. Да, тот, кто хотел это сделать, не смог реализовать свой план, но сердце матери тройняшек ведь все равно осталось биться в груди сестры. И как бы я не переживала за нее, Юи все же была и всегда будет для Сакамаки «жертвенной невестой», а не простой жертвой обстоятельств, а значит, ценность ее жизни всяко выше для них, чем у других обычных смертных. Меня, например. А еще Юи нравится Аято, из-за чего тот ее пока что защищает. Может быть, раз простых людей как-то превращают в вампиров, Аято сможет сделать это и с Юи, подарив ей спасение от чужих клыков и смерти?       Ну, а что я? Во мне нет вампирского сердца, я не представляю для Сакамаки и Коу никакого интереса, кроме сосуда, из которого можно иногда выпить крови, я самый обычный человек, без скелетов в шкафу и тайн, от которого когда-то давно отказался даже собственный отец в угоду работы в церкви. Сколько еще я так проживу? Побегаю от вампиров год, два, а потом от меня останется лишь безвольная, пустая оболочка, из которой даже кровь будет пить невкусно. От моих чувств тоже вряд ли что-то останется. Через год они полностью разгадают меня как личность, и их эмоциональный интерес приестся вампирам так же, как и вкус моей крови, не оставив после себя ничего, кроме их мимолетных желаний. Когда-нибудь кто-нибудь из них случайно выпьет больше моей крови, чем положено, или просто свернет мне шею, а может скинет с балкона прямо на кусты голубых роз, и я умру. Просто умру, не исполнив свои мечты, не встретив свою любовь, не выполнив данные мной обещания. Подо мной будет растекаться лужа гнилой крови, но им всем будет все равно. Может быть, Юи только заплачет.       На самом деле, в глубине души, я прекрасно понимала, что имел в виду Райто, когда говорил, что «Субару размажет меня по стенке, когда ему надоест со мной играться». По сути, мы ведь с ним друг друга используем? Я даже не знаю, какие чувства превалируют во мне больше — эгоистичный интерес найти себе союзника в лице хотя бы одного более менее адекватного вампира или действительно теплые, даже дружеские, чувства к неживому созданию. Может, все то, что я нарисовала себе в голове по отношению к нему, все эти бабочки в животе, красные щеки, бьющееся с высокой скоростью сердце, — лишь мои попытки натянуть свою привычную жизнь и те чувства, которые я якобы должна испытывать, на холст, который всегда был других размеров и уже имел другое полотно на себе? Да, сейчас я пользуюсь симпатией Субару к себе, но, опять же, сколько она продлиться? Ведь он бессмертен, и его чувства еще более мимолетны, чем химические реакции у людей, которые те называют «влюбленностью». Я стану старше, он узнает меня лучше, а потом ему просто надоест со мной дружить, защищать меня от других, делиться мной, пить мою кровь, говорить со мной, помогать мне уснуть, видеть мои слезы, слышать мой голос…       «Всегда ведь можно найти кого-то другого».       — Когда ты… держишь мяч, — парень подошел ко мне со спины, положив свои обжигающе-холодные руки на мои, — ты должна… думать только о нем.       Я вспомнила, как давно мы с Мамору так же учились играть. Он читал руководства и говорил мне, что делать, а я повторяла, пока движения не оттачивались до привычки. Но без практики любое мастерство забывается, пусть даже когда-то мы кидали мяч в корзину по сотне раз на кружке после школы. Почему-то это правило не работает только с велосипедом. Научившись ездить на нем один раз, уже больше никогда не придется учиться, в каком бы состоянии ты за него не сел.       Мамору держал мои руки, задумчиво повторяя строчки из руководства:       — Подними руки и играй со щитом, — он развернул меня к кольцу, вытягивая мои руки над головой. — Целься в квадрат за кольцом, а не в само кольцо. Кидай мяч вверх, — установив мои ладони с мячом чуть под наклоном, он изобразил движение, которое должно происходить в моих суставах при броске, — а не по прямой. А теперь…       — А теперь… — сказал на ухо чужой голос, — попробуй… бросить.       Я сглотнула вязкую слюну, отгоняя от себя наваждение, и по-новому ощутила тяжесть мяча в вытянутых руках. Парень аккуратно отнял свои ладони с моих, отстраняясь, чтобы дать мне маневр для броска, и мне пришлось, отбросив все мысли, сосредоточиться на мяче, последовав его советам. Глубоко вздохнув, я бросила мяч, закрыв глаза от напряжения.       Главное правило, которое я вывела, занимаясь баскетболом в прошлой школе, и о котором знал только Мамору, заключалось не в технике и не в таланте, а в вере в себя. Стоило на мгновение поверить в свои силы, и мяч попадал в корзину, в независимости от того, насколько криво ты его бросил. Баскетбол славил уверенных в себе людей. Удача всегда преследовала сильных. Верила ли я в себя сейчас? Готова ли я сражаться за свою жизнь? Лететь на свет, зная, что могу сгореть в пламени? Вгрызаться зубами в свою свободу? Есть ли у меня хотя бы один шанс избежать того настоящего, в котором сейчас нахожусь?       Открыв глаза, я увидела, как мяч катается по кольцу, словно испытывая мою веру на прочность. Грустно усмехнулась, провожая его взглядом, когда он все же соизволил попасть в сетку, медленно прокатываясь по ней и ударяясь об пол, будто метроном на репетиции новой композиции:       — Спасибо, ты хороший учитель… — обернулась я к вампиру, понимая, что не знаю его имени, дабы закончить фразу.       — Азуса, — кивнул он, прикасаясь к своим забинтованным рукам.       — Амайя, — слабо улыбнулась я в ответ, иронично осматривая его руки, испещренные шрамами, скрытыми за медицинской полоской марли.       Разве могла я когда-нибудь поверить, что встречу вампира, приносящего боль себе, а не другим? Его глаза были глухи и лишены эмоций, почти мертвые, как у рыбы, выброшенной волнами на сушу. Он поджал губы, о чем-то думая, и я впервые ощутила сковавшее меня одиночество настолько явственным, настолько реальным, словно именно рядом с этим вампиром вся боль и страдания становились в несколько раз сильнее, теряя свою эфемерность.       — Я бы хотел… почувствовать себя вновь живым, как ты, — вдруг сказал он, собираясь уходить. — Жизнь людей… наполнена болью… а я ее не чувствую.       Казалось, он смотрит на меня с высоты пережитых столетий, сверху вниз, как на непостижимое далекое существо, связь с которыми он давно потерял. А ведь Сакамаки тоже прожили уже сотни жизней… но настолько мертвыми они никогда мне не ощущались.       — Сколько тебе причиняли боль, раз человеческая жизнь ассоциируется у тебя только с ней? — медленно спросила я у скрывающегося в тенях силуэта. — Люди бегут от боли, а за ней.       Ответом мне послужила тишина. Впрочем, это было неудивительно.

***

      — Как думаешь, где она может быть? — устало вздохнула я, потянувшись на неудобной скамейке.       Небо было все таким же желтым, раскрашенным светом уличных фонарей. За кронами невысоких деревьев выглядывала растущая луна.       — Аято отправился на ее поиски, — ответил рядом сидящий Субару. Он сжимал ключ в руках, непонятно от чего. Крутил его в пальцах, внимательно разглядывал, невольно привлекая к нему внимание.       Парк был разделен на несколько зон, огороженных деревьями и кустами, так, что создавалось впечатление полной уединенности. Где-то даже стояли фонтаны. В каждой зоне был свой дизайн, свои цветы, посаженные в незаметных клумбах, чтобы у школьников всегда было время остановиться и полюбоваться чем-то одним — даже в, казалось бы, далеком от японской архитектуры месте прослеживался тонкий шлейф присущего нации минимализма и идей созерцания. Как вообще такое большое пространство могло поместиться в Токио, где здания строятся вверх, а не в ширину? Огромная школа, парк, фонтаны, цветы… И почему я раньше ничего не слышала об этом чуде образования? Поистине кладезь денег и влияния особых персон.       Наверное, любой бы человек, пытаясь поддержать друга в такой бедовой ситуации, как моя, сказал бы что-то следующее: «Не переживай, твоя сестра обязательно найдется. Аято непременно вернет ее домой в целости и сохранности, просто доверься ему и подожди». Но Субару просто спросил:       — Хочешь в город?       И губы невольно растянулись в улыбке.       Как хорошо он меня понимает. Вместо того, чтобы распаляться в ободряющих словах, которые ничем не смогут унять чужие переживания, он предложил развеяться, чтобы на время забыться.       — Очень хочу, — просто ответила я, заглядывая в его карминовые глаза.       Взгляд вампира был тяжелым, в какой-то мере даже серьезным, словно он не думал, что я так быстро соглашусь, а теперь размышлял, как меня спровадить, но вскоре Субару поднялся со скамейки, направившись в сторону выхода с территории школы, и я последовала за ним в предвкушении такого далекого отдыха.       Субару не использовал свои силы. Мы просто бесцельно шли, блуждая по улицам ночного города, иногда перебрасываясь обобщенными фразами. В груди дышалось на удивление легко, словно груз последних дней на время исчез с моих плеч.       Я как ребенок смотрела по сторонам, восхищаясь любой стене, вывеске или бордюру, будто все это время мне не хватало именно этого — клочка свободы, которую несколько недель назад у меня отобрали, обычного вечера, обычной прогулки, привычного пейзажа. Токио — это город без ограничений, здесь можно найти любую вещь, если знать, где искать. Стать безвольным рабом обстоятельств в этой столице сродни заключению в темнице: свобода, как эфемерная пыль, исчезает, забирая с собой и все прелести этого ночного города — круглосуточные магазины с их одинокими продавцами, каждый вечер собирающими в большую корзину товар, у которого выходит срок годности, прохладу, навеянную недалеко протекающей рекой, пустые тротуары с сотнями велосипедов на специализированных стоянках, безлюдные парки с вековыми деревьями и горящие в ночи автоматы с напитками. В богатом поместье, построенном по европейским стандартам прошлых веков, успеваешь позабыть о таких простых вещах. Даже компании собравшихся выпить пива офисных работников кажутся какими-то родными.       — Я только сейчас поняла, — вдруг вспомнила я одну вещь, — как несовершеннолетним, нам нельзя гулять по ночам в комендантский час. — Я посмотрела по сторонам в поисках камеры видеонаблюдения: — Если попадемся полицейским, то они не поверят, что тебе уже давно нет шестнадцати.       Вампир слабо улыбнулся, а я в этот момент подумала, сколько же раз он уже ходил так по городу. Наверное, он знает здесь каждую улочку, — за столько-то лет, сколько тут живет. Возможно, именно поэтому у них иссякает тяга к жизни. Когда видел город уже тысячи раз, становится уже не интересно за ним наблюдать. Отчаянный оптимист во мне твердил совершенно иное: «Когда тебе надоедает один город, можно поехать в другой», но истинную правду я так и не узнаю, пока не побываю на чужом месте.       — Оставь эту проблему мне, если попадемся, а пока об этом можешь не думать, — ответил Субару, задумчиво вглядываясь в полупустые тротуары спального района. Если свернуть чуть вбок и немного пройти, можно выйти в район, где никогда не выключается свет.       У него был точеный профиль, острая линия челюсти, пушистые волосы, которые всегда падали ему на глаза, и бледная-бледная кожа, характерная для всех альбиносов. Он всегда хмурил брови, даже если в данный момент был расслаблен, из-за чего на переносице образовывалась маленькая морщинка. Его лицо не было лишено подростковых черт, словно остановившись на определенном возрасте. Я не знала, почему вампиры больше не растут, может быть, их рост слишком медленный, чтобы заметить человеческим взглядом, но сотню лет находиться в детском теле, наверное, не очень удобно? У Субару были раскосые глаза с приподнятым внешним уголком. Он всегда смотрит на что-то в упор, твердо, готовый напасть, но иногда его взор светлел, становился задумчиво-размытым, и в этот момент вампир выглядел как-никогда уязвимым, почти человечным; его уязвимость граничила с болью, которую тот, казалось, испытывает. Идя с ним рядом, я думала о том, что готова простить ему все его грехи, доверить свою жизнь, преподнести с сердцем, открытым нараспашку, а иногда мне чудилось, словно он точно такой же, как и все остальные, — по огонькам ярости на дне его глаз, по пылинкам агрессии; в его радужках была настоящая лава, способная сжечь заживо, в этой лаве можно было выследить и его потаенную жестокость.       — Ты не хочешь мороженого? — вдруг спросила я.       Вампир покачал головой, но все же завел меня в первый круглосуточный магазин. Автоматические двери оповестили о приходе посетителей. Он достал кошелек из кармана, подойдя поближе к кассе, и вопросительно взглянул на меня, ожидая, когда я все-таки возьму, что хотела. Я в нерешительности застыла напротив вампира, не ожидая, что Субару собирался за меня заплатить. Кажется, немного покраснела, в удивлении заглядывая в его не менее обескураженные моим тушеванием глаза, и все же достала из морозильной камеры клубничный пломбир.       Уже на улице, открывая обертку, я поблагодарила вампира, собираясь охладить сладостью смущенные от чего-то щеки. Мы сели на качели в парке, наблюдая за шелестом листьев на деревьях и скрипя цепями. Я неторопливо откусывала мороженое на палочке, и казалось, каждый думал о чем-то своем. Тишина не была гнетущей, она не отсчитывала секунды до чего-то неизбежного, она просто… была? по-своему приятной, нужной, обычной, что-ли. Словно я сидела на качелях не с Субару, а с Мамору; словно я вновь была обычной девочкой, возможно даже влюбленной в своего лучшего друга. А может, таким образом альбинос хотел загладить свою вину за тот случай, когда он вышел из себя.       — Ты не любишь мороженое? — наклонилась я к Субару, держась одной рукой за цепь. Отчего-то хотелось с ним поговорить, узнать его лучше, но как назло я совершенно не знала, с чего начать. — Мне казалось, тебе нравится сладкое. Попробуй мое, оно очень вкусное. Я всегда его беру.       Вампир странно на меня посмотрел, со смесью иронии и удивления, из-за чего я смутилась, поджав губы, но все же протянул руку, обхватив своей мою, держащую палочку, и, подтянув ее ближе к себе, откусил немного мороженого:       — Да, вкусное, — кивнул он, улыбнувшись уголком губ.       Я смерила его подозрительным взглядом, чуть нахмурив брови, и задумчиво сама откусила немного пломбира:       — Тебе не понравилось, — покачала я головой. — Совершенно точно не понравилось. Почему тогда сказал, что вкусно?       — Я почти не чувствую вкуса, — пожал он плечами, почти смиренно соглашаясь с моим вердиктом. — Обычная еда мало чем может заменить для нас кровь.       — Ну, — на мгновение задумалась я, — тогда можешь выпить немного моей. Я не люблю есть одна.       Я быстро протянула вампиру свободную руку, которой держалась за цепь, пока не успела передумать, а затем отвернулась, слизывая потекшие по палочке капли мороженого. Прямо как тогда, когда мы встретились с ним впервые. Субару медлил, держал мою кисть в своей, смотря на россыпь мелких венок, не кусал, словно искал в себе силы остановиться и отказаться, но сил этих не находил.       — Зачем? — поднял он на меня глаза, гладя вены на запястье большим пальцем. — Ты ведь знаешь, что я не сдержусь.       — Поддалась моменту, — вздохнула я. — Хотела сказать тебе «спасибо» за этот вечер. За то, что ты разрешил мне погулять по городу, за мороженое, компанию, не требуя ничего взамен. Это очень важно для меня, особенно сейчас, — я улыбнулась, чувствуя липкость растаявшего пломбира на пальцах. — Знаешь, — все-таки решила признаться, — на самом деле мне очень страшно. Я… не хочу умирать, но как будто бы другого исхода в моей судьбе просто н…       Субару притянул меня к себе, — я даже не сразу поняла, что произошло, — и поцеловал. Я удивленно застыла, позабыв, о чем только что говорила. Его ледяные губы накрыли мои, легко, почти невесомо, но в то же время явственно-ощутимо, как и рука на моей руке. Язык скользнул по верхней губе, принося своеобразную ласку. Клыки случайно царапнули по нижней, от чего вампир почти углубил поцелуй, потянувшись за алыми каплями, но сдержался, с тяжелым вздохом отрываясь от меня и отпуская мою руку.       Распахнутыми глазами я безмолвно спрашивала Субару, что означают эти действия, даже не заметив, как остатки клубничного мороженого соскользнули с палочки на землю, шлепнувшись в песок. Он встал с качели, нависнув надо мной, и взял мое лицо в свои ладони:       — Можешь считать, что я тоже поддался моменту, — горели огнем в темноте его глаза, — Пожалуйста, Амайя, — погладил он мои щеки, — только не думай об «исходе», «смерти», «будущем». Живи сейчас, настоящим, со мной, с Юи…       — К-как?.. — хрипло начала я, запнувшись в словах. — Как я могу не думать о будущем?              — Я не могу ответить тебе на эти вопросы, — с жалостью, почти умоляюще посмотрел на меня Субару, резко выдохнув, словно извиняясь за свою импульсивность, за братьев, его отца и скрытые планы внутри планов.       Умом я понимала, что он не может ответить не потому, что не знает, что будет в будущем, не потому, что раздумывает о моем освобождении или что-то делает для этого, а потому, что никаких вариантов, кроме одного всем известного, у вампиров никогда не существовало. Сакамаки всегда убивали своих жертв, всегда играли с ними, жили, привыкали, а потом избавлялись от ненужного мусора, заменяя вещь на новую. Субару не знает, что должен сказать, не знает, что ему можно обещать, а что нет, он не может ответить, потому что никогда в своей долгой жизни не делал ничего кардинально отличающегося от того исхода, о котором я думаю. Намного проще научиться не привязываться к вещам, чтобы было легче их выбрасывать. А сейчас он на эмоциях, возможно, мне удалось пробудить в нем какие-то далекие чувства, может быть, так проявляется его благосклонность ко мне, но сердце… мое сердце все равно болит. Нынешняя жизнь побуждала меня жить сегодняшним днем, не думать о далеких вещах и просто наслаждаться тем, что есть в ней сейчас, но жизнь в виде плавания по течению — не жизнь, это лишь пародия на нее, с которой я пока не могу смириться.       Субару — не монстр. Он мог убить меня уже давно, но не стал этого делать, потому что человечность в нем все же есть. Субару — может и не совсем друг в привычном понимании этого слова, но он явно стал для меня кем-то большим, чем просто сожителем, и мне хочется верить, что между нами появилась какая-то связь. «Он размажет тебя по стенке, когда ему надоест с тобой играться», — говорил мне Райто. Значит, мне нужно сделать так, чтобы этого… не произошло?       Я поднялась с качели, мягко отнимая ладони со своих щек, задумчиво наклонила голову вниз к земле, нахмурившись, а потом вновь посмотрела на вампира, поджав губы:       — Пожалуйста, обещай мне, что ты не убьешь меня, когда от меня устанешь, что ты не убьешь меня, когда придет время заменить меня кем-то другим.       Он привычно нахмурился, глядя на меня сверху вниз, тяжело вздохнул и покачал головой:       — Ты такая дурочка, Ами, — слабо улыбнулся Субару. — Я тебя только что поцеловал, а ты просишь меня тебя не убивать.       — О твоем поцелуе мы поговорим потом! — смущенно отвернулась я от него, густо покраснев. — Кто же так отвлекает людей от важного разговора?       Вампир рассмеялся, потрепав меня по голове:       — Я обещаю.       В ту ночь я впервые услышала его смех.       В ту ночь я предпочла правде сладкую ложь, потому что в глубине души я знала, что никакие обещания мне не помогут и никто меня не спасет — я останусь в поместье братьев Сакамаки до конца своих дней.