Cassiopeia

Вязаный свитер висит на тощей сутулой Кассиопее, как на вешалке, и ноги в тонких лосинах похожи на две торчащие из шерстяного клубка спицы. Такие же лежат на столике у кресла вместе с потрепанным мотком шерсти и журналом, на обложке которого темнеют полумесяцы от кружек с кофе. Сириус опускает глаза, как мальчишка, только светятся они почти с ребяческим азартом. Кассиопея запоздало думает, что журналы, которыми она разжигала камин, оказались не такими уж бесполезными. А её отец нашёл себе занятие по душе. И это было настолько мило, что от мысли о том, как он вязал этот свитер, у Кас защемило где-то под рёбрами. — Я боялся сделать его слишком маленьким… — бормочет отец, путая руками волосы, которые так и не решился состричь. — Никак не получается привыкнуть, что ты так выросла. — Свитер замечательный, — её голос звучит как-то надломлено звонко, и Сириус, посмотрев на неё, замирает. Её глаза такие синие, что океан за окнами — и тот более мелкий, и сейчас, когда на них застыли слёзы, Сириусу казалось, что теперь он знает, за что эти одинаковые рыжие нахалы влюблены в его дочь. Кассиопея смотрит на него и ему кажется, что скала, на котором стоит их дом, разбилась и падает в штормящее море. И он — вместе с ней. — Мне так жаль платье… — тихо говорит она совершенно сиплым голосом, сминая пальцами рукава свитера. — Оно было волшебным. Мне… мне жаль, что оно сгорело. Прости меня. Сириусу хочется закричать, спросить, почему она извиняется и плачет, сказать, что это всё глупости и таких платьев у неё будет ещё сотни, но голос словно пропал. И он — оцепенел. Стоит, как дурак, смотрит на неё и слова сказать не может. Это… Мерлин, это кажется таким глупым. Она закусывает губу, протягивает руки вперед, как ребёнок, который только учится ходить, и делает шаг к нему. Тонкие пальцы сжимают его кофту на спине, словно тиски, и горячее прерывистое от слёз дыхание жжёт его плечо. Он совершенно неуклюже, так чуждо кладёт руки на её плечи и вдруг прижимает к себе так крепко, словно земля и правда рушится под ногами. Хочется сказать хоть что-то, но он боится разрушить… это. Кассиопея утыкается носом в его плечо и почти отчаянно ждёт его слов. Когда в дверь стучат, они отскакивают друг от друга настолько резко, словно это объятье было чем-то непростительным. Заглянувшая в дом растрепанная и нервная Нимфадора видит их совершенно раздельно — Сириуса, сидящего на широком подлокотнике кресла у самого камина, и Кас, как-то несуразно держащую в руках кружку с чаем и солонку. Только на его кофте темнеют влажные следы слёз, а глаза у Кас словно стеклянные. Тонкс чувствует себя удивительно лишней, но, как и тысячу раз до этого, находит в себе смелость быть бестактной. — Касси, Сириус! — говорит так радостно и звонко, словно не заметила ничего. Кассиопея смотрит на неё, как-то сконфуженно улыбается и сыпет соль в кружку. — Мне просто жизненно важно, чтобы вы пришли на рождественский ужин к миссис Молли! Там будет кое-что… очень важное. Сириус смотрит на них и не понимает, почему его дочь подавилась чаем. Кассиопея судорожно проглатывает мерзкий солёный чай и смотрит на кузину так, что её взгляд даже расшифровать невозможно. А Тонкс… Тонкс улыбается. Где-то в Оттери-Сент-Кэчпоул Чарли с Биллом вышли на охоту за пышной елью, а миссис Уизли и Джинни накрывают стол ещё на двоих, а поспорившие с ней близнецы ещё не подозревают, что вскоре расстанутся с заложенной на спор бутылкой Огденского. Тонкс не сомневалась ни на секунду. Она знает — Блэки нелюдимы, но удивительно безотказны для близких.

***

Кассиопея совершенно ошалело оглядывается на банку с валерьяной, когда летучий порох у неё в ногах вспыхивает изумрудом, и слово «нора» срывается с губ сиплым выдохом. Она делает шаг вперёд, почти вываливается из камина и утыкается в спину замешкавшегося Сириуса, которому сейчас удивительно благодарна за это. Выглядывать из-за плеча отца так наивно и по-детски, но сейчас за его широкой спиной она чувствует себя спокойнее. Взгляд цепко скользит по пёстрым пледам в новогодней вышивке с ёлками и оленями, по ярким блестящим шарам, развешанным по потолочным балкам, по накрытому на всех Уизли, их с отцом, Гермиону и Гарри столу и венкам из остролиста, алой пуансеттии, белых бусин омелы и ароматной ели. Радостная Тонкс вышла из камина последней — Кас посчитала это отрезанным путём к бегству, — и с радостным писком почти бросилась на шею вошедшему в дом Чарли, принявшись тут же заботливо смахивать с его медных волос крупные хлопья снега. Кас как-то отрешённо перевела взгляд на окно, за которым был настоящий снегопад, и задумалась о том, доберется ли зима до Сент-Айвс. Там Сириус, которому вечно было нечем заняться, сколотил небольшой загон для Августа и стабильно сваливал там старые одеяла и несколько кило яблок. Фестралы не чувствуют холода. Фестралы плотоядны. Август неправильный, и к этому почти получилось привыкнуть. Блэк старается думать об этом, а не о близнецах, голоса которых слышит на кухне. Старается — но всё равно прислушивается к родным голосам в устроенном миссис Уизли гомоне, слышит, что они затеяли шутку и старательно портят сливочный пудинг, заменяя кондитерскую присыпку на толченные Берти Боттс. Смеются и строят планы подсунуть тарелку со вкусом горчицы любимому Перси. Когда среди их голосов слышится звонкий смех Нимфадоры и разговор заходит об их споре, Кас подсознательно старается выглядеть увереннее и не смотреть на них, когда близнецы, споткнувшись друг об друга, практически вваливаются в гостиную. Натянутое приветствие и короткие волосы, скрывающие смущённый румянец на бледных щеках. Воркующая над Сириусом Молли, которая запомнила его ещё в Хогвартсе шебутным мальчишкой, дипломатично усаживает его рядом со взрослыми, а Кас — между близнецами и Биллом, на месте вечно опаздывающего к столу Перси. Блэк чувствует в этом таинственный материнский замысел, но спорить не хочет. Близнецы спешно подменяют порции с горчичным пудингом на что-то более безобидное, и это кажется незаметным всем, кроме самой Кас. Теперь от её порции отчётливо пахнет манго и это кажется явным предательством, когда она вспоминает их поездку на Красное море. Щёки краснеют слишком явственно, чтобы это осталось незаметным, и Кас уже думает сбежать от светской английской беседы, когда вдруг Нимфадора с Чарли ударяют тонкими вилками по бокалам и поднимаются. — Мы хотели сказать, — в наступившей тишине голос Доры тихий, но звонкий, словно она всеми силами старается держаться весёлой, — что… — Мы решили пожениться. — У нас будет ребёнок. Они говорят это одновременно, и миссис Уизли шумно роняет вилку. Даже близнецы замолкают и переводят взгляды на брата. Кассиопея притягивает к себе отцовский кубок и делает крупный глоток. — В июне, — почти смущённо добавляет пока-что-Тонкс, невинно опуская взгляд, в котором всё равно заметны искры веселья. — Главное, что вы рады этому, — Билл единственный, кто вдруг находит слова, и поднимает бокал, словно призывая всех выйти из оцепенения. — Поздравляю, Дора, Чарли. Следующим почти одновременно поднимаются над столом бокалы Гарри и Сириуса, который тоже отчего-то обрадовался такой новости, а следом и близнецов, которые засмеялись как-то нервно и в то же время совершенно по-доброму. Миссис Уизли выдыхает обескуражено, но счастливо, и сжимает ладонь пытающегося казаться суровым мужа, у которого на щеках проступили ямочки от сдерживаемой улыбки. Кассиопея смотрит на них — как будто сразу на всех, цепляясь взглядом за каждую черту лиц — и тоже радуется. Это… наверное, она ожидала такого — Дора и Чарли казались ей настоящим эталоном отношений, таких заботливых и надёжных, каких никогда не сможет быть у неё. И она действительно была за них рада. Вот только руки почему-то трусятся от волнения, когда она поднимается и тянется за кувшином с таким сладким компотом миссис Уизли, два прошлых бокала которого показались ей удивительно вкусными, и в глазах мутнеет так, что мир расплывается. Кассиопея уверенно врёт самой себе, что это лишь усталость и нервы. Врёт и улыбается, поздравляя Чарли и Нимфадору. Ловит на себе встревоженный взгляд Гермионы, но только отводит взгляд. Улыбается уголком губ Фреду, подшутившему над её настроением. А потом вдруг падает. Бокал выскальзывает из ладони и разбивается о каменный пол, и этот звон кажется оглушительным. Джордж едва успевает осознать, что случилось, когда брат почти перелетает через него, бросаясь к упавшей девушке, и только в испуге вздыхает, когда видит кровь на её разбитом виске. Кас видит янтарные глаза, смотрит в них и не понимает, почему он так близко. Мир плывёт и словно тает вокруг, растворяясь в темноте, и словно в одно мгновение исчезают все краски и запахи, к которым она так привыкла. А потом на языке сквозь сладость проступает горечь. И темнота побеждает.