Cassiopeia

Трансфигурация всегда давалась Сириусу легко — и широкая кровать, принадлежавшая ещё его дяде, разделилась на две узких, как раз для мальчишек. Мужчина не совсем представлял, как правильно обращаться с пятнадцатилетними пацанами, да драккл, он даже со своей дочерью не умел быть отцом. — Я разбужу вас в девять, — как-то слишком непривычно и сухо сказал он, закрыв за собой дверь. Мальчишки, оставшись в темноте, молча переглянулись. — Как думаешь, куда он пошёл? — тихо прошептал Рон, боясь быть услышанным. — Почти уверен, что к Гермионе… — так же ответил Гарри, укрываясь одеялом почти до подбородка. — Он ведь ничего с ней не сделает? — Не уверен. Спи. Мы всё равно не вмешаемся. — Почему? Ты боишься? — Нет, но мы оставили палочки у тебя дома, а крестный… он нас запер. Рон скатился с кровати и подошёл к двери, подёргав её за ручку. Действительно, та не поддалась — он только руки растёр об острые углы. Тогда он хмыкнул и припал ухом к узкой щели меж дверью и проёмом, прислушиваясь. — Джинни пошла в душ… — шёпотом сказал он Гарри, услышав голос сестры, спросившей про полотенца. — Драккл, он позвал Гермиону на кухню… Я ничего не услышу. — Сомневаюсь, что он ей навредит, — попытался утешить приятеля Гарри. — Но выговор точно будет долгим. Ложись спать, завтра много дел. — Да… Точно, я ведь обещал матушке подколотить половицы в комнате… Ох, зачем ты напомнил. Рон, ворча, вернулся в постель и с головой накрылся тяжёлым пуховым одеялом. Гарри же тихо лежал, думая о том, что Гермиона не пропустила бы мимо внимания такую важную вещь, как дату издания. В их мире очень многое в книгах зависело именно от неё. Задумавшись, он не заметил, как и сам заснул.

***

В кухне, едва освещённой парой стоящих на полках свечей, стоял полумрак. И в этой темноте высокий широкоплечий Сириус выглядел ещё суровее. Он стоял напротив неё, сложив руки на груди и глядя таким взглядом, под которым Гермиона чувствовала себя загнанной. — Я очень много слышал о тебе от дочери и крестника, Гермиона Грейнджер, — тихо проговорил Блэк, не двигаясь. Девчонка же не знала, куда себя деть под его взглядом. — И если ты думаешь, что я поверю в сказку о том, что это было случайностью, то Кассиопея зря называла тебя самой умной из её знакомых. — Я… я надеялась, что вы поверите, — тихо проговорила девушка. — Но я, правда, не хотела причинить ей зла. — Человека такая дозировка могла убить. — Я знаю, что Касси уже не просто человек. Сириус изогнул бровь и, открыв кухонный шкаф, достал оттуда банку кофе. Огонь на каменной плоской плите зажёгся, стоило ему коснуться нескольких выбитых на столешнице символов — Гермиона засмотрелась на это, как на чистой воды волшебство. — Это магия рун? И гранит? — И маггловский чайник, — спокойно ответил мужчина, глядя на то, как струйка белёсого пара тянется вверх из носика пузатого железного чайника. После — так же молча провёл кончиками пальцев по рунам, и как только огонь погас, снял чайник с плиты. — И такой же растворимый дешёвый кофе в стакане из драконьего стекла. — Странное сочетание… — прошептала Грейнджер. — Он нравится Кас, — просто сказал Сириус, и всё вдруг встало на свои места. — Я… я сказала, что Кас уже не совсем человек, но это не значит, что я отношусь к ней как-то… Боже, надеюсь, вы сможете меня понять, просто я не могу выразить сейчас свои мысли, — стушевавшись, Гермиона спрятала лицо в ладонях. — Я ещё осенью заметила, что она слышит то, что не могла слышать. А как она двигалась на арене с драконом… И… Я… Я вспомнила, что никто не видел её, когда она убежала от… мистера Люпина. Она сказала всем, что он не догнал её, но… — И ты решила посмотреть, подействует ли на неё аконит? — криво усмехнулся Сириус, разлив кипяток по стаканам. Терпкий запах кофе наполнил кухню. — Полагаю, и дозу высчитала, которая ослабит оборотня, но не убьёт человека. Ты ведь соврала об унции. — Да, — не споря, согласилась она, заправив взлохмаченные волосы за уши. — Но… — И ты знала, что близнецы не будут пить компот, — мужчина не спрашивал, он утверждал. — Да. — И когда Кас упала, ты поняла, что ошиблась? — Да… нет… Я не знаю. Оборотень должен был остаться в сознании, но… — Но ты не учла, что Кассиопея не успела оправиться от боя и то, что луна пошла на убыль, — прервал её Сириус. — Поверь, девочка, я семь лет прожил бок о бок с оборотнем и знаю о них больше, чем ты можешь прочесть. — Я просто волнуюсь о ней… я бы ни за что не рассказала никому об этом, мистер Блэк, — найдя в себе волю, она заглянула ему в глаза, надеясь, что он поймёт, что это не ложь. — Я… мне даже представить сложно, что она чувствует последний год и ей не с кем поделиться этим, и я… — Она рассказала мне, — вновь перебил он. — И если бы сочла нужным, то сказала бы и тебе. Но ты решила влезть в это сама. Достаточно нагло, тебе не кажется? Это должно быть её право, а не твоё. — Да… Да, я понимаю, — она опустила голову и волосы упали ей на лицо, прилипнув к влажным полосам на щеках. — Простите меня. Я… я больше не буду в это лезть. — Надеюсь, тебе хватит чести сдержать своё слово, — проговорил Сириус, допивая свой кофе. Он не предложил ей, нет. Сейчас ему хотелось выставить эту девчонку за дверь, где ураган кружил снег, и небо было чернее мрака. Возможно, это было бы правильно. Эта девчонка отравила его дочь, отняла у них возможность провести каникулы вместе. Она заперла Кассиопею в чужом доме. — Может… наверное, мне стоит уехать, — тихо сказала Грейнджер. — Нет. Ты останешься. Возвращайся в спальню. Это будет твоим наказанием, — коротко сказал он, поставив пустой стакан на стол. — И я уверен, что не только я разочаровался в тебе, девчонка. Гермиона, всхлипнув, почти взбежала по лестнице, добегая до спальни и там утыкаясь лицом в подушку. Джинни всё ещё была в душе. Храп Рона слышался даже в коридоре. Гарри встревоженно хмурился сквозь сон. Сириус налил себе виски и подбросил дров в камин. Ему… стоило успокоиться.

***

— Как спалось? — она услышала это раньше, чем открыла глаза. Нимфадора сидела на её кровати и протягивала кружку. Кассиопея щурила сонные глаза. — Это кофе, Сириус сказал, что ты его любишь, — улыбнулась Тонкс. — Он без аконита. Но со сливками, близнецы утром сгоняли на базар. Блэк улыбнулась уголком губ, садясь на кровати и опираясь спиной об изголовье. Большая кружка грела замерзшие пальцы, и от этого их кололо иголочками, но было в этом что-то по-детски приятное. Дедушка Альфард всегда давал ей тёплое молоко, когда она возвращалась замёрзшая с улицы. — Рон утром пробрался сюда и прибрал, вчера мы не подумали об этом, а тут такой бардак был, оказывается. Хотя откуда, он ведь только день как приехал, — причитала Дора, поднявшись с кровати и прикрыв ставни открытого окна. — Фред с Джорджем всю ночь копошились, варили мазь по тому рецепту. Через пару часов настоится и можно будет помазать. Касси отпила кофе, продолжая улыбаться почти смущенно. Кофе в кружке дрожал. Руки дрожали. Сил не было. Дора продолжала говорить, старательно не замечая этого. — Да, кстати, там внизу все ждут тебя, чтобы разрезать пирог. Если что, мальчишки постоянно дежурят под дверью и я могу попросить их тебя спустить… — Я сама. Отставив кружку в сторону, Кас медленно повернулась и свесила ноги с постели, касаясь босыми стопами дощатого пола. Попробовала подняться на ноги, но не смогла даже встать с первого раза — пошатнулась и вцепилась двумя руками в резной угол изголовья. — Касси, ты едва на ногах стоишь… Не лучшее время скромничать, — попыталась заметить Дора, нервно заламывая на груди руки. — Пожалуйста. — Нет, — сиплый голос звучал тверже, чем Дора привыкла слышать. Она… Тонкс так давно не говорила с Кассиопеей, что перед глазами — всё та же мелкая застенчивая девочка, какой она её помнит. Которая плачет из-за писем и цепляется за шебутных близнецов, словно больше ей и держаться не за что. Во всем мире. Та Касси — Дора помнила — никогда не отпускала их рук. Но Кас семнадцать. И она, открывая дверь, отворачивается от протянутой к ней руки.

***

Она замирает на верхней ступени, и лестница плывет перед глазами, словно поганый мираж. За спиной Дора о чём-то шепчется с Фредом, и от его голоса внутри Кас все сжимается и горит. Шаг вперед дается таким же тяжелым, как будто под ней вместо дощатой лестницы — пропасть, и она, оступившись, перелетает бегом весь пролет, едва не влетая в стену. Он сбегает к ней — она слышит всего три шага, но готова поклясться, что сама прошла почти десять ступеней, — и хватает за локоть, не позволяя упасть. Под его пальцами кожа горит, и Блэк чувствует, что они оставят следы. Новая боль. Она дергается в его руках так слабо, что Фред едва замечает это. Ей рывок стоил почти всех сил. — Отпусти мою руку. — Ты упадешь. — Я могу спуститься сама. — Я вижу. Кассиопея пытается вырваться, но от собственной слабости хочется разрыдаться. В её избитом теле не осталось сил даже на то, чтобы стоять, но упасть перед ним будет еще сложнее. — Отпусти меня, — Кас смотрит на него, и у Фреда ком в горле встает от того, сколько в её глазах боли. — Пожалуйста. Разожми пальцы. Я хочу спуститься сама. Мне не нужна твоя помощь. Он отпускает её. Снова. И молчит. — Ты все будешь делать сама? — неожиданно севшим голосом говорит он, выделяя последнее слово. Фред никогда не признается, что у него самого ком в горле от её слов. — Я Блэк. Моя судьба быть одной. Я не люблю тебя, перестань пытаться вернуть то, чего не было, Фред, — сухо отвечает Кассиопея, вцепившись в поручень, и сейчас ей дико хочется впиться в дерево волчьими когтями. Но кончики мягких человеческих пальцев болят от того, с какой силой она сжимает перила. Но даже в этом не так много боли, сколько она слышит в его голосе. — Это плохая ложь. От его голоса она выгорает. Чёртов, чёртов, чёртов Люпин, переломавший всю её жизнь. Кассиопея сжимает зубы так сильно, что скрежет звучит словно в её голове. — Это отличная ложь, — бросает в ответ она, заставляя себя шагнуть вперёд. Стоит ей спуститься — и разговор прервется. — Правда звучала бы лучше. — Ты ошибаешься. Но они — единственные в этом глухом лестничном пролёте. Её рука дрожит, и Кас сжимает ладонь в кулак, впиваясь короткими ногтями в кожу. — Ты не узнаешь, что лучше, пока не попробуешь рассказать правду, Кас, — он перехватывает её запястье мягко, но крепко. Блэк стоит так шатко, что ему не стоит труда повернуть её к себе. Она пытается отвернуться, но Фред берет её за подбородок и заставляет смотреть на себя. Она такая хрупкая. Он стал ещё выше. — Почему ты бежишь, Пепелок? Она смотрит на него и не сразу чувствует, как глаза печет, и горячие капли скользят к вискам. Лгать ему, глядя в глаза. Лгать себе. Невозможно. У неё не получается так. Чёртов, чёртов, чёртов Люпин. Фред смотрит на неё с такой грустью, что Кас не чувствует, чьей боли в ней сейчас больше. Касается шершавым пальцем её виска, стирая с кожи слезу. И целует. Её губы горячие и горькие от лекарств, но такие же мягкие, как много недель назад. Она не отвечает ему, не позволяет себе — отстраняется. Плачет. Фред тянет к её лицу ладонь, но она отворачивается, не позволяя себя коснуться. — Не нужно, — собственный голос кажется Кас чужим. — Я никогда не расскажу тебе правду, Фред. Прости. Ноги подкашиваются. — Я люблю тебя, Пепелок. Из груди рвется самый настоящий, полный тоски вой. Она чувствует, как он рождается в груди и жжет горло, но до боли смыкает челюсть. Почти скулит. Фред вздрагивает, не веря, что перед ним сейчас Кас — сильная, стойкая Кас — скулит, сидя просто на лестнице. Он, не задумываясь, опускается рядом с ней, обхватывая руками и прижимая к себе. Утыкается носом в макушку и вдыхает такой знакомый запах лаванды. Такой родной. Такая родная. — Что случилось? Фред вздрагивает, поднимая глаза на Сириуса. Чувствует, как в его руках замерла Кас. — Все нормально, просто нервы, — улыбается он мужчине, положив ладонь ей на спину. — Вы же ее знаете, Кас сложно показывать свою слабость. Она стесняется спускаться вниз. От такой глупой лжи ему хочется провалиться под землю, но Сириус вдруг понимающе кивает и садится рядом, касаясь рукой плеча дочери. Фред чувствует себя лишним и отпускает её, позволяя Сириусу так легко взять Касси на руки. — Тебе не нужно стесняться, — тихо говорит он, легко прижав её к себе, и Кас тут же по-детски утыкается носом ему в плечо. — Держишься? Голос Кас звучит приглушенно и тихо, и единственный, кто его слышит — Сириус. Он хмурится и, кивнув в ответ на её слова, спускается. Фред стоит, не в силах сдвинуться, и чувствует себя настоящим подонком, не понимая, что должен чувствовать человек, чтобы так скулить.