Убийства за грехи

      Обезображенное тело Питера лежит на полу маленькой темной квартиры отдаленного крыла фракции Бесстрашия, заваленной накопленным не за один год барахлом. Судя по смраду и характерным трупным пятнам на коже, умерший тут разлагается уже неделю. Рядом с покойным распластана на черном пыльном ковровом покрытии лично убитая мной его любимая собачонка. В приоткрытой окровавленной пасти этой твари виднеется кусок нижней губы Питера. Хозяин бедной оголодавшей суки обглодан ею же: на лице нет самых «вкусных» мест: губ и век. До тошноты отвратительное зрелище, хотя не самое страшное: более противный вид имеют утопленники, всплывающие на поверхность воды через месяц. Но того, что сейчас мы «оцениваем» с Уиллом, более, чем достаточно, чтобы захотеть сбежать, вылететь, как пробки от шампанского, из этой напрягающей нервы квартиры, лишь бы только не чувствовать этот едкий, омерзительный запах тлеющего тела и не лицезреть, не сказать что ненавистного, но и не обожаемого моего уже бывшего подчиненного. К сожалению, не присутствовать на освидетельствовании трупа не могу, так как занимаю должность главного дознавателя Бесстрашия, соответственно, обязана находиться при чрезвычайных обстоятельствах на месте происшествия.       О том, что Питер не появляется на работе неделю, мне сообщают «ненаблюдательные» коллеги сегодня днем, прерывая первый, такой значимый для моей персоны отпуск за пять лет адского труда. Сучий закон подлости существует все-таки: стоит взять выходные, чтобы повидаться наконец-то со своей семьей в Дружелюбии, так сразу случается инцидент, из-за которого приходится возвращаться в Бесстрашие… Нет, я не бьюсь в истерике, не впадаю в бешенство от того факта, что отдых бесцеремонно прерван, — меня раздражает именно то, как у нас наплевательски относятся к друг другу: человек пропадает, а заявляют о данном обстоятельстве только через семь дней! Не сволочизм ли это нашей эпохи в чистом виде? Все фракции взращивают нездоровых эгоистов, включая Отречение: почти каждый волнуется лишь за собственную нежную задницу. — Кира, почему ты пристрелила суку? — отвлекает меня от нахлынувших мыслей коренастый Уилл, стоя на пороге взломанной квартиры, зажимая нос своей большой рукой, чтобы только не чувствовать амбре, исходящее от мертвеца.  — Если животное однажды познает вкус человеческой плоти, то оно будет стремиться так или иначе его пробовать в будущем. Я об этом знаю не понаслышке. Сейчас беги за медперсоналом: тело надо перенести в морг. Что стоим? Живо! — командую большому парню, и тот поспешно бежит исполнять поручение, зная, что со мной шутки плохи.  — Да, Питер. Не думала, что ты уйдешь из жизни таким образом, — говорю сама себе, прикрывая свой аккуратный носик ладонью, рассматривая тело умершего.       К гадалке не надо идти, все ясно, как божий день: Питер убит. Он задушен позолоченной массивной цепью, оставившей характерный фиолетово-синий цвет на коже. На худощавых голенях и руках видны следы побоев, нанесенных тупым предметом посторонним человеком, подтверждая теорию о том, что смерть произошла не естественным путем. Любопытен еще следующий момент: покойный с ног до головы наряжен, скорее всего, убийцей в блестящие побрякушки, которые любят носить женщины, но никак не мужчины.       Внимательно изучив нелицеприятного «жмурика», исследую обстановку квартиры: сколько же дерьма! Небольшое пространство апартаментов крадет громоздкая мебель, которой чересчур много, нелогично много. Огромное количество предметов кухонной утвари захламляют стол: кастрюль, сковородок, ножей, вилок хватит не на одно поколение людей. На грязном полу валяются не меньше двадцати упаковок салфеток, туалетной бумаги. Нераспакованная одежда покрывает полностью дешевый диван. Да уж! Питер страдал накопительством — болезнью века, характерной для фракций. Стяжательство порождается желанием чувствовать себя защищенным и от неуверенности в себе. Люди боятся, что их бренные души не подойдут для жесткой системы, рычаги правления которой могут сломить любого. Ощущение ненужности заглушается за счет излишнего собирательства и, что ужасно, передается молодому поколению, повторяющему модель поведения своих родителей. Почему же народ не понимает, что потакает одному из смертных грехов — алчности, а не спасается от своих проблем, скрывающихся внутри себя?       Размышляя о стяжательстве, «зацепляюсь» взглядом за резонирующий с давящим на психику интерьером белый лист, лежащий на письменном столе, чуть ли не проседающим от тяжести наваленных на него канцелярских принадлежностей. Не без интереса подхожу к столику, смотрю на бумагу, на которой выведен печатными буквами следующий опус:

«Сгубила мою душу алчность, Для собирательства я только жил И с этой гонкой ежедневной Забыл, что раньше человеком был. А без души мое сгорело тело, И время на земле мое уже прошло. Я ничего хорошего не делал, Да и плохого также ничего.»

      Через пару секунд после прочтения стихотворения слышу тихий шорох за спиной, понимаю, что Лидер Бесстрашия Эрик находится в квартире. За годы, проведенные во фракции, могу различить по звуку шагов любого ее жителя. Мужчина ходит почти бесшумно, несмотря на свое мезоморфное телосложение, но мой чуткий слух может уловить звучание, исходящее от его размеренной походки, неторопливый ритм которой, можно сказать, соответствует музыкальному темпу модерато… — Эрик, — поворачиваюсь к Лидеру и киваю головой в знак приветствия.  — Кира, — вторит моему до боли привычному, холодному приветствию Эрик.       Мужчина с равнодушием рассматривает «пристанище накопительства», нисколько не морщась от зловонного воздуха. Его ледяной взгляд быстро «обегает» труп, застреленную сучку, вид которой заставляет его ухмыльнуться, — Эрик знает мое отношение к собакам. Изучение обстановки и мертвого невозмутимым Лидером длится недолго: его прерывают появившиеся здоровые медбратья. Эрик знаком велит мне покинуть место преступления и следовать за ним, чтобы не мешать их работе. Не мешкая, удаляюсь из уже бывшего дома Питера и плетусь за мужчиной, ведущим меня в сторону своего рабочего кабинета.       Не говоря друг другу ни слова, бредем по сырым тоннелям фракции, встречая обеспокоенных жителей на своем пути, — они уже знают об убийстве их сослуживца. Лица людей не выражают скорби, вызванной болью утраты. Скорее всего, их волнует совершенное преступление, так как в современном мире данные эпизоды хоть и встречаются, но довольно редко. В напряженной обстановке доходим до двери, ведущей в просторное помещение, в котором по долгу службы приходится бывать часто. Эрик уверенно открывает дверь и любезно пропускает меня вперед. Несмотря на цинизм и толику жестокости в характере, элементарные правила приличия Лидер соблюдает всегда. Видимо, воспитание в семье эрудитов оставляет след на личности.       Проходя в комнату, сажусь в мягкое удобное кресло, располагающееся у рабочего стола, в ожидании указаний Эрика. Лидер неторопливо, словно лебедь «вплывает» в кабинет, садится напротив меня, берет в руки сигарету с зажигалкой. Этот мужчина знает, что пытаюсь завязать с этой пагубной привычкой. И также помнит, что прошу при мне не курить, дабы не сорваться и опять не начать дымить. Сколько уже не держу в зубах папиросу? Подсчитываю быстро в уме дни: чуть больше месяца. Порой так нужна доза никотина, чтобы успокоиться и расслабиться. Приятный для меня, такой дразнящий запах табака вызывает острое желание затянуться. — Эрик, не при мне, — втягиваю носом манящий аромат, а затем передергиваю плечами, чтобы отогнать наваждение.  — Как ты расслабляешься, Кира? Не куришь, не пьешь, не трахаешься, — говорит Эрик, продолжая смолить.       Мне нравится, как предается вредному делу молодой человек. Завораживающее зрелище! У него своя манера: сначала он шумно выдыхает; морщит гладкий лоб; подносит сигарету к тонким губам, зажимая ее между указательным и средним пальцем левой руки; с удовольствием втягивает ее, через пару мгновений выпуская дым изо рта; и в заключение сего «представления» облизывает нижнюю губу языком. — А ты хочешь предложить расслабиться, Эрик? — наклоняюсь поближе к мужчине, всматриваясь в его лицо, желая прочитать эмоции.  — Закури, Кира! Зачем идти против себя? Ведь ты хочешь взять ее в свой такой аккуратный ротик и затянуться. Не отказывай себе в удовольствии, — говорит Лидер, поднося к моей руке такой желанный в данную минуту предмет.        Этот поступок нехарактерен для него: Эрик не делится своими личными вещами с кем-либо, более того, он ревностно оберегает их от окружающих. Сейчас же он предлагает его собственную сигару, чем несказанно удивляет.  — Чего ты добиваешься? — задаю вопрос Лидеру с подозрением.  — Хочу увидеть, как ты куришь, — отвечает спокойно Эрик, наблюдая за моими душевными метаниями, отражающимися на лице.  — Эрик, ты же по поводу Питера позвал, а не для того, чтобы меня искушать? — отказываюсь от «подарка» мужчины.  — Права! Что можешь сказать о его смерти? — интересуется Эрик, который наконец-то заканчивает предаваться пагубной привычке и тушит окурок в пепельнице одним ловким движением крепких пальцев.  — Его убили, как ты сам понимаешь: Питер не был любимчиком фракции, и врагов он нажил себе из-за несладкого характера. Тут еще интересный случай перед нами: убийство с религиозным подтекстом, — говорю внимательно слушающему меня мужчине.  — Убийство за алчность, — задумывается Лидер, потирая подбородок.  — Могу приступать к расследованию? — осторожно спрашиваю хмурящему брови Эрику, что он делает всегда, когда анализирует ситуацию, взвешивая все «за» и «против». — Кира, ты уверена, что справишься? Может, все-таки стоит тебе отдохнуть и расслабиться? Или вообще попробовать что-то другое? Отпуск не пошел тебе на пользу. Для женщины работа дознавателя очень тяжела, тем более, для такой нервной, правильнее сказать, чувствительной. Возможно, стоит поручить дело все-таки мужчине? — смотрит на меня с прищуром молодой человек, оценивая.  — Эрик, ты сомневаешься во мне? Ты же знаешь, что если за что-то берусь, то делаю это отлично, — говорю с вызовом Лидеру, приподнимаясь с кресла, опираясь двумя руками о гладкую поверхность стола, чтобы казаться более «внушительной».  — Если Питера погубила алчность, то тебя погубит тщеславие, Кира. У тебя нет понятий «хорошо», «средне», «сойдет». Ты различаешь только «отлично» и «плохо». Ты хочешь всегда казаться безупречной, — скользит взглядом по моей фигуре Эрик, на секунду задерживаясь на моем декольте.  — Так же, как и ты, Лидер! — бросаю колкую фразу мужчине, который также привстает с кресла, в точности копируя мою позу.  — Сама отказалась от отдыха. Второй раз предлагать не буду уже. Работай! Только если ты не найдешь того, кто задушил Питера, и если еще подобные убийства будут повторяться, то тебя ждет наказание, — проводит Эрик как всегда холодными пальцами по моему запястью левой руки, на котором виднеется безобразный шрам, полученный благодаря Лидеру.        Киваю в знак согласия, подтверждая понимание всех возможных рисков и соответствующих последствий от них, отодвигаю кожаное кресло, направляюсь уже к выходу, но Эрик одним резким движением хватает меня за локоть, останавливая на ходу, заставляя круто повернуться к нему лицом…  — Эрик, у нас опять убийство. Ниту нашли мертвой в ее квартире: на шее намотана такая же цепочка, что и на Питере, — врывается бесцеремонно в кабинет Лидера Уилл, заставляющий повернуть наши головы в его сторону.  — Уилл, ты можешь идти. Скоро подойду, — говорит ледяным тоном Эрик здоровяку, все еще продолжая сжимать мою руку.        Уилла не надо просить дважды: он послушный малый, который боится гнева начальства, как черт ладана. В мгновение ока здоровяк исчезает, оставляя нас с Лидером наедине. Эрик кривит губы, приподнимает одну бровь — ужасный, пугающий до дрожи в коленках, до учащения дыхания, до разгоняющегося в миллисекунды пульса жест, никогда не предвещающий ничего хорошего. В ожидании наказания прокусываю свою пухлую нижнюю губу зубами: чувствую металлический привкус крови. Сейчас должен политься поток ехидных словечек от мужчины о том, что должна, именно должна была предугадать такой исход событий, что не умею просчитывать ходы и подвергать все исходные данные глубокому анализу. Ненавижу, когда он так говорит: его слова ранят самолюбие, они обижают живущую внутри меня девочку-отличницу, любящую похвалы за свои умения и знания. Страх, вызванный тем обстоятельством, что отругают, как маленькую, «щупает» своими «липкими пальцами» мое красивое, почти совершенное тело.       В давящей на нервы, как стены на фундамент многоэтажного здания, тишине, Эрик выводит меня из кабинета, быстро закрывая его на ключ. Мужчина вновь поражает: как будто зная, что нужно сейчас больше всего, вкладывает мне в руки те самые сигареты, которые он курит обычно и которые люблю — правильнее сказать, обожаю. Решаясь посмотреть в серые, глубокие глаза молодого человека, в которых читается интерес, достаю из пачки папиросу и подношу ко рту. Лидер фракции, усмехаясь, щелкает зажигалкой, давая «огоньку», прикасаясь ко мне на мгновение своими сильными пальцами — думаю, что со стороны такая «близость» выглядит достаточно интимно. Курение взатяг расслабляет, успокаивает, приводит в чувство. Эрик все это время, не проронив ни словечка, пристально разглядывает меня с любопытством, будто становится свидетелем необычного, нового для него явления. И закончив «исследование» через несколько минут, также не издав ни звука, поворачивается и уходит, оставляя меня одну, стоящей у сырой стены длинного тоннеля…