Убийства за грехи

— Я не имею права делать подобные выводы. Но, пожалуй, соглашусь с тобой, — понижает на несколько тонов голос Билли, как будто боится, что нас могут подслушать. — Ты уверен, что Питера и Ниту покарал один и тот же человек? — Почерк один, как сама понимаешь. Но разница в преступлениях есть: Питера, скорее всего избивали битой, а Ниту пинали. Парня сначала руками душили, а на девочку сразу цепь накинули. Ну, и еще у Пита подъязычная кость сломана и выбиты три позвонка; а у блондинки переломов нет, — рассуждает мой друг, потирая переносицу. — И твоего раба еще явно бросали с высоты его роста… И вряд ли это… — Так, все ясно, — перебиваю судмедэксперта. — Билли, мне вещдоки еще надо глянуть. — Они у Деуса, — хмурит брови мужчина. — Это не отец ли Эрика случайно? — спрашиваю с нескрываемым удивлением. — Ага, он самый. Этот «мистер Бог» решил влезть не в свое дело! Видишь ли, заинтриговал его светлость религиозный подтекст убийств… А отказать нельзя: он у нас крупная шишка, — злится Большой Билл. — И еще он сам хотел с тобой пообщаться.       Ого! Адам Деус желает поговорить со мной? Дьявол, как это лестно! Я давно хочу познакомиться с известным хирургом и светлым умом Эрудиции, но судьба не предоставляла такого шанса. Ранее мне никогда не доводилось видеть отца Эрика, но зато я очень много слышала о его всевозможных исследованиях в области медицины и многочисленных успешных операциях. Такие люди, как Адам, всегда вызывали во мне любопытство, как что-то новое и непознанное. Они сродни неизведанным далеким звездам, которые так и манят своей холодной величественностью и недоступностью. Да и чего греха таить: уж очень мне интересен человек, оказавший значительное влияние на жизненное кредо Лидера Бесстрашия. — Коней притормози! — замечает Пан, что хочу поскорее удрать от него. — Аккуратнее с этим типом будь… Он любит таких цыпочек, как ты: охмуряет на раз-два, а затем жестко кидает. — Солнце, не ревнуй! — посылаю воздушный поцелуй этому «взрослому мальчишке». — Как дойти до его высочества? — Поднимись на два этажа выше, от лифта поверни направо, первая дверь, — скрещивает руки на груди Билли, что говорит о его недовольстве. — Не заблудишься? — Вроде, топографическим кретинизмом не страдаю, — быстро чмокаю в небритую щеку мужчину и уже собираюсь уходить. — Кира, как освободишься, зайти опять ко мне, — останавливает Билл, когда уже поворачиваю дверную ручку. — Да-да! — машу рукой и быстро покидаю чудище, не придавая значения тому, с какой серьезной интонацией сказал он предыдущую фразу.       Предвкушение предстоящей встречи подгоняет меня. Ни узкое платье, ни туфли на высокой шпильке, подаренные Эриком, не стесняют движений при беге. Нет-нет-нет! Я не бегу, а лечу, как будто за моей спиной мгновенно выросли крылья, несущие к заветной цели. Вот пролетаю один поворот, вот — другой… Хоп, и я уж в лифте!       Сколько поднимаюсь вверх в тесной кабине? Меньше минуты? За это время с меня семь потов сходит. Я волнуюсь, как школьница! Мое сердце бешено колотится: еще немного, и оно пробьет грудную клетку насквозь и упадет к чертям в Ад. И голова разрывается от вопросов, жужжащих, как пчелиный рой. А вдруг я не понравлюсь мистеру Адаму? Провалю экзамен? Ха-ха-ха, бабе уже минуло двадцать три года, а рассуждает, как девочка-отличница!       Слышу «звяк» в лифте — я на нужном этаже. Так, надо повернуть направо и войти в первую дверь. Решительно двигаюсь по «вырывающему» глаза своей невыносимой белизной коридору, встречая как всегда хорошо одетых эрудитов. Они делают вид, что не разглядывают меня, — якобы не представляю для их важных персон никакого интереса. Но буквально кожей ощущаю «обжигающий холод» их взглядов, прямо кричащий: «Чужая!».       В нервирующем напряжении дохожу до заветного места, но резко останавливаюсь: увиденное заставляет застыть с выпученными глазами и широко открыть рот. Это поразительно! Передо мной на стене висит картина, выделяющаяся ярким пятном на белом фоне. На ней изображена я в образе Богини из древнегреческой мифологии, восседающей на мраморном троне величественного античного храма.       Прекрасное творение завораживает и затягивает, как бездна, — невозможно оторваться! До чего же оно великолепно! Кто же этот человек, который так хорошо знает меня? Ведь нарисованная я — точная копия реальной. Каждая черточка лица, каждый изгиб тела и каждая деталь, выведенные умелыми руками художника, идеально отражают настоящую меня.       Как все-таки ловко творец подметил все мои жесты и мимику и увековечил их на холсте красками! Ох, неужели кто-то за мной наблюдал не один день, а многие годы? Откуда он знает, что я всегда вытягиваю левую ногу вперед, когда сижу? Когда он успел заметить татуировки «Nec Deus intersit»¹ и «Nihil verum est licet omnia»² на моих руках, которые обычно скрывают длинные рукава? Да и черт возьми, как этот талант угадал, что я обожаю мифы Древней Греции? — Так, а что это за Богиня-то? — бормочу себе под нос, пытаясь найти хоть какую-либо зацепку на картине. — Это Гибрис, — слышу звучный мужской голос рядом. — Богиня тщеславия.       Резко оборачиваюсь на голос — вижу высокого крепкого мужчину. Со свойственной мне наглостью осматриваю эрудита с ног до головы, который, в свою очередь, оценивающе оглядывает меня. До боли знакомый взгляд: прямо как у Эрика! Да и этот эрудит уж очень похож на Лидера лихой фракции: те же черты лица и такое же мощное телосложение. Сколько ж ему лет? Сорок, пятьдесят? Так с первого раза и не скажешь! Он явно относится к тому типу людей, над которыми время не властно. Видно, что этот человек — баловень судьбы и любимчик прекрасного пола. Такие люди, как он, покоряют не одно женское сердце, а потом вдребезги разбивают из-за банальной ненужности. — А вы изменились с годами! Сейчас не так выглядите, как Эрик изобразил вас на картине, — наконец-то прерывает игру в гляделки эрудит. — Не знала, что Эрик еще и художник, мистер Деус… Так что же изменилось? — Прошу прощения, что не представился вам, мисс Прайд, — берет мою правую руку в свою теплую ладонь, а затем с нежностью целует, заставляя бедное сердечко сделать несколько скачков до пяток и обратно. — «Вечный король»³ подарил мне эту картину три года назад. Обратите внимание: тогда вы были мягче, наивнее. Теперь же черты лица стали тоньше и жесткость появилась во взгляде… И вы так похожи на Джона… — Вы знали моего папу? — невольно вздрагиваю от слов Адама. — Мы оба вышли из Бесстрашия и были хорошими друзьями… Ох, бедный Джон… Жаль, что не смог присутствовать на похоронах, Кира. Невосполнимая потеря: он был необыкновенным человеком. Таких больше нет в нашем мире, — печально произносит Деус, потирая подбородок. — Последний раз мы с ним встречались в художественной школе, когда устраивался отчетный концерт у выпускников. Я помню, что вы играли «Революционный этюд» Шопена. Это было восхитительно! Какая великолепная техника: ни одного смазанного пассажа — все четко по нотам. А сколько экспрессии вложено: прочувствовали это произведение, как будто сами пережили революцию внутри себя. Тогда вы выступили лучше всех — не только мы с Джонни так решили… — Отец говорил, что я была лучшей на том выступлении? — не верю своим ушам, потому что он никогда-никогда не хвалил меня. — Да-да! Отчетливо запомнил его слова: «Руками моей девочки играет сам Бог».       Твою ж мать! Пять лет прошло, а еще не отошла от смерти папы! Я думала, что давно задавила в себе тоску и боль, что делаю всегда со всеми мешающими жить чувствами. Но, видимо, не пережевала горькую пилюлю в виде принятия того факта, что отца нет на этом свете. И сейчас, спустя столько времени, внутри опять противно ноет и вызывает острое желание зарыдать от отчаяния. — А сейчас вы музицируете? Я бы хотел вновь послушать, — очень деликатно интересуется Адам.  — Бог больше не играет моими руками. Он покинул меня пять лет назад! — говорю слишком громко, привлекая внимание мимо проходящих эрудитов. — Хм. Давайте пройдем в мой кабинет, — обнимает за плечи и уводит прочь от ненужных свидетелей моих переживаний.       Мой мозг умеет быстро переключаться с волнующей темы на что-то более отвлеченное. Все-таки это полезный навык для дознавателей, благодаря которому я еще не тронулась умом и вполне неплохо существую на грешной Земле.        И, в общем, как только мы с Адамом проходим вглубь его кабинета, так сразу перестаю думать о своем бедном папе. Стоя посередине стильного зала, я оглядываюсь по сторонам, изучая обстановку, по привычке стараясь запомнить все детали интерьера. М-да, неужели известный хирург из тех мужчин, которые любят все большое? Ведь его резиденция вполне может сравниться со стадионом, хоть сейчас становись на пробежку. Только вместо травы и дорожек — глянцевый белый пол; вместо скамеек — дорогая мебель; а вместо синего неба над головой — потолок высотой в футов пятнадцать, не меньше! Быр-р-р! Как же слишком много пустоты-то вокруг: все видно как на ладони. Не то что бы я страдала агорафобией, но отсутствие укромных мест сильно раздражает, заставляя ощутить себя уязвимой. — Боязнь открытых пространств? — как будто читает мои мысли Адам, при этом жестом предлагая присесть на кожаный диван рядом с ним. — Нет! — плюхаюсь рядом с мужчиной, стараясь не выдавать, что чувствую себя не в своей тарелке. — Ох, это все Эрик рисовал? — быстро меняю тему, указывая на снизу-доверху увешанную картинами стену. — Да! Жаль, что сын больше не пишет. Последней его работой был ваш портрет, — закидывает на спинку дивана руку так, что она слегка касается моей шеи.       Мистер Деус, да знаю эти жесты, говорящие о том, что вы заинтересованы моей скромной персоной! Уж я-то, дознаватель Бесстрашия, очень хорошо чувствую симпатии и антипатии между людьми. Могу за минуту определить, применяя элементарные дедуктивные методы: кто с кем спит, кто по кому сохнет и кто кого ненавидит. Давно заметила, что когда нам что-то нравится, мы хотим прикасаться и быть поближе к предмету нашего восхищения. Поэтому, господин Адам, я прекрасно понимаю, что вы желаете меня как красивую женщину. Приятно ли это? Чертовски! Может ли быть между нами что-то большее? Скорее да, чем нет… — Кстати, о портрете. Не могли бы Вы рассказать о Гибрис, — облокачиваюсь на удобную мягкую спинку, накручивая локон на палец, зная, как это соблазнительно выглядит со стороны. — Я неплохо разбираюсь в мифологии, но о ней, к сожалению, ничего не знаю. — «Гибрис» или «хюбрис» переводится как «спесь», «горделивость», «тщеславие». Считалось, что гипертрофированная самоуверенность является вызовом самим Богам. За это качество характера гордеца неминуемо ждал «немезис» — божественное возмедие… Древние также упомянули о некой богине Гибрис, как о похотливой, алчной и самовлюбленной особе. Для поклонения ей даже установили алтарь в Афинах. В одних источниках было указано, что она — дочь Кора; в других — мать Пана, которая родила его от Зевса. — Мать существа, несущего страх? — Именно! И если уж вы упомянули о страхе, то давайте поговорим о последних событиях в Бесстрашии. Насколько мне известно, мало того, что убивают за прегрешения, так еще и по сценарию ваших фобий? Почему? Что вы думаете об этом? — Возможно, надо мной хотят поиздеваться, чтобы отошла от дела, — выдаю официальную версию. — Я уверен, что это не ваше мнение, — опять Адам читает меня, как открытую книгу. — Какие есть еще предположения?       Не могу перечить отцу Эрика и доказывать отсутствие иных мыслей. На чисто интуитивном уровне с ним хочется делиться сокровенными тайнами. Да и наверняка он догадывается, что я читала не один раз Библию, так как росла в религиозной семье. И конечно же, светлый ум Эрудиции в курсе того, что в нашем доме утром и вечером произносились молитвы Создателю, чтобы тот нас чаще замечал и не оставлял в беде. Поэтому я говорю Адаму все как на духу, ничего не тая… — В Библии очень много говорится о боязнях, которые, в свою очередь делят на два типа: хорошие и плохие. Хороший страх подразумевает благоговение перед Богом. А плохой — проявление трусости, идущей от Лукавого. Ведь со страниц Священной Книги неоднократно призывают человека не паниковать, а надеяться на Бога… — прерываю свои рассуждения, собираясь с мыслями. — «На Бога надеюсь я и не боюсь», — скорее, сам с собой говорит Деус. — Продолжайте! — Когда мы в ужасе, то не признаем Всевышнего — уходим от него. А это одно из самых серьезных преступлений… Кх-м, — прочищаю горло. — Можно сделать такой вывод: причиной всех пороков является страх. — Согласен, что мы грешим, потому что нам страшно… Так почему же убивают по сценарию ваших фобий? — Убитые — мои подчиненные. Их пагубные привычки начали проявляться тогда, когда заступили ко мне на службу. Видимо, убийца считает, что они стали такими из-за моего влияния… из-за моих страхов, — честно признаюсь в мысли, мучившей на протяжении двух дней.       Услышав эти слова, Адам удовлетворенно улыбается, как будто их-то он и ожидал. К счастью, он не расспрашивает, какое именно влияние я оказала на Пита и Ниту. Поэтому не тычет пальцем, обвиняя в тщеславии, являющемся родителем всех земных пороков. И, Слава Богам, не жалеет меня потому, что нахожусь в списке жертв религиозного фанатика. — Какая интересная последовательность страстей человечества, предложенная маньяком, не находите ли? — прерывает неловкую паузу эрудит. — Она отличается от той, которую ввел папа Григорий Первый. — Если мне не изменяет память, святой отец считал, что первые три греха идут от «души», а остальные четыре — от «зова плоти»? — Да. Любопытно, что начали с плотского — с алчности, а потом перешли к моему любимому чувству, исходящему от души, — к зависти. — Любимое чувство? — переспрашиваю в недоумении. — Я в свое время изучал его влияние на здоровье человека. Вы не поверите, когда мы испытываем подобные ощущения, то наш мозг реагирует на них, как на источник боли… Завистливому человеку всегда плохо, он не испытывает удовольствия от жизни, тем самым сокращая ее… — Вы называете зависть чувством, а не грехом? — перебиваю мужчину, заинтересованная такой формулировкой. — Потому что я сторонник позиции Ионна Дамаскина, что людское неудовольствие — сестра состраданию. Только зависть — неудовлетворение по поводу чужих достижений, а сострадание — от чужих несчастий, — учительским тоном отвечает Адам.       «Зависть — сестра состраданию» — эту фразу уже где-то слышала. И ее произнесла… О Боги! Ну конечно, как же сразу не поняла, у кого есть мотив к убийствам!