Полудурок

Челюсти сводит, и кажется, что сахар, так и не размешанный в кружке, хрустит на зубах, карябая не самую прочную эмаль. А все потому, что зацепило, пусть очень тупо и по-детски, но попробуй-ка отмахнись. Обида глупая, нелогичная, и пусть мозгом я это понимаю, так и подмывает засветить увлеченно заливающему моей матери об их прекрасных отношениях со Снегой Жнецову в глаз. Хорошо так, чтобы бланш все зимние каникулы не сходил, а его привлекательная вытянутая рожа перестала быть такой привлекательной. Мы встретились буквально два часа назад и, вместо того чтобы прилипнуть друг к другу примерно на ближайшие двенадцать часов, цивильно распиваем чаи в обществе моей крайне общительной маман и готовой сквозь землю провалиться от моих взглядов Снежки, которая и рада бы сбежать к подруге, да не может придумать причину для того, чтобы бросить своего дружка со своим же вредным младшим братом. Поэтому мы все торчим на маленькой кухоньке, и только порядком обросший с нашей последней встречи Жнецов чувствует себя в своей тарелке. Расслабленно обнимает Снегу за плечи и, весело улыбаясь, рассказывает про чудного химика, едва не подорвавшего к чертям кафедру, и мне, цивильно отпивающему остывший чай, хочется впиться в кружку зубами и откусить кусок. Или же вскочить на ноги и настучать по его макушке. Но лишь замороженно улыбаюсь, перехватывая очередной извиняющийся взгляд сестры, и посылаю уже свой уничтожающий Жнецову. Поглядывает на меня искоса, расслабленно улыбается и указательным пальцем лениво проводит по Снежкиному плечу. Вспоминаю, как буквально пару часов назад он облизывал меня на морозе, в школьной курилке, жал к себе в тщетной попытке поделиться собственным теплом, расстегнув свою куртку. Холодные ладони на пояснице, хрипловатый, словно прокуренный, голос и нотка никотиновой горечи на языке. Я был готов торчать с ним там, пока зрачки не замерзнут, лишь бы только вдвоем, но… Чаи на кухне. С мамой. Гениально, ребят. Круто. Делайте так все каникулы. Можете еще съебаться потусить куда-нибудь вместе для поддержания легенды. А Кир… А что Кир? У Кира экзамены в этом году, нечего шляться. Глазки в буковки и все такое. Прихлебываю чаем, и оставленная в чашке ложка больно бьет меня в глаз. Закон подлости в действии, ребят. Психую и, потянувшись за печеньем, задумавшись, влезаю пальцами в вазочку с вареньем. И, тормознув, запоздало отдергиваю руку, зацепив пиалу рукавом. Голубичное, чтоб его. Звон стекла, причитания матери. Отвожу взгляд, и без того прекрасно догадываясь, кого умудрился усрать. Веселенькое такое пятно вышло, яркое. Прямо над карманом белой, без каких-либо рисунков толстовки Влада. – Ой, извиняй, чувак! Что-то я сегодня совсем с руками из жопы… – Поднимаю обе ладони вверх и ту, что в голубике, имею все шансы обтереть о его волосы. – Кирилл! – тут же одергивает меня мать, и я, не удержавшись, закатываю глаза. Разумеется, я же вроде как на ножах с парнем старшей сестры. Они вроде как уже полгода вместе, все дела. У них серьезно, да-да. Серьезно настолько, что он выбрал тот же вуз и не отходит от нее ни на шаг, карауля после пар и по-джентельменски провожая до комнаты общежития. Все так возвышенно и романтично, что на месте обделаться. Только вот этот вроде как принц со всеми своими потрошками – мой. До кишок и селезенки. Какую бы комедию они там ни ломали. И я надеюсь, что Жнецов, заигравшийся в идеального кавалера, об этом тоже помнит. Поглядывает исподлобья и красноречиво молчит. Зато мать подскакивает на ноги и принимается оттирать неспешно расползающееся пятно со светлой столешницы. – Снежана, пятно бы замыть… – растерянно обращается к сестре, и та собирается уже было подняться на ноги, как я вскакиваю первым. Замыть так замыть, окей. – Да не, ты сиди, Снежка. Это же я виноват, а раз так, то и мне отстирывать твоего прекрасного принца. Пойдем, Жнецов, попробуем спасти твою тряпку, заодно и руки помою. Так и не произнеся ни слова больше, кивает и поднимается с углового дивана. Обмениваемся с сестрой взглядами. Ее – тяжелый, предостерегающий, а мой… самому бы знать какой. Извиняющийся? В любом случае закатывать сцены – совершенно не мое. И даже если я и подумывал как-то выразить свою обидку, то явно не посредством порчи чужих шмоток. Вот кулаком бы его – это да… Прямо в нижнюю челюсть. А лучше бы просто игнорировать, отвернуться и, вдоволь попялившись в стену, свалить к себе. Совсем как в наш первый раз, когда я был готов на стену лезть, а он там знай себе распивал чаи и соловьем заливался матери. О своих планах на жизнь и Снежану. О том, как сильно любит ее. Сколько раз после того, как он уехал, я задумывался о том, как складно он пиздит? Убедительно. Может, тогда и мне… тоже? А теперь сидит себе, развлекается, наслаждаясь тем, как меня потряхивает от одной только близости чужой коленки, то и дело цепляющей мою. Поворачиваю ручку двери в ванную комнату, левой рукой хватаюсь, чтобы еще и ее не измазать, и запоздало отступаю на шаг назад, чтобы клацнуть по выключателю. И, разумеется, спиной налетаю на следующего за мной Жнецова. Наступаю на ноги и испуганно подпрыгиваю на месте. Настолько ушел в себя, окопался в надуманных, или не очень, обидках, что попросту забыл о том, что вот он, след в след. Оборачиваюсь, затылком касаюсь его плеча, невольно в глаза заглядываю и ловлю косую ухмылку, коснувшуюся только лишь краешка его губ. Подталкивает вперед, собственноручно запихивает в ванную и негромко прикрывает за собой дверь. Щелкает нехитрый замок, и я отчего-то боюсь теперь, боюсь посмотреть ему в лицо. Спешно тянусь к крану, выкручиваю холодную воду, аккуратно, двумя пальцами, чтобы не выпачкать, и подставляю ладони под упругую, ударившую по дну ванны струю. Ледяной становится слишком быстро. Костяшки сводит, и волной мурашек поднимается выше, по рукам. И запал как-то угасает. Ругаться и закатывать ему сцены больше не хочется. Вообще идиотом конченым себя чувствую. – Ты это… – начинаю, не оборачиваясь, и не слышу, а спиной чувствую, как выгибается, стаскивая свою изгвазданную толстовку через голову. Не дышу. Не спеша тянется ко второму вентилю с горячей водой и, помедлив, выкручивает его тоже. Почти на максимум. Закусываю губу, прекрасно догадываясь, для чего. Теперь и собственного дыхания не расслышать, не то что… посторонние шумы. Ладонями неторопливо оглаживает мои плечи. Сжимает их и с силой встряхивает. Моя голова безвольно болтается вверх-вниз, и он, прежде чем успеваю возмутиться, разворачивает к себе лицом. Под коленки врезается бортик старой ванны. Больно, охаю, приоткрыв рот, и… кажется, все. В легких тоже оседает конденсат, совсем как на затягивающемся туманной дымкой зеркале. Целует. Нет, даже не так – набрасывается на меня, продолжая с силой стискивать руки пальцами, не дает обнять себя и, склонившись, словно давит, покусывая мои губы. Больно, со спешкой и будто… голодно. – Да ты вампир, Жнецов, – шепчу, кое-как вырвавшись, куда-то ему в ключицу, к которой только что прижался губами, и неловко веду носом по горячей шее. Вжимает в себя очень крепко и словно правильно. Как будто так и должно быть. Даже привстаю на носки, чтобы еще ближе быть. Еще теснее. Вдавливает в себя, наконец разжав пальцы, но разжав только для того, чтобы ладонями пройтись по моей спине. Лениво, как и не торопясь вовсе, огладить поясницу и, проехавшись по бедрам, сцепить их в замок под моей задницей. Выдыхаю разом весь свой запас столь необходимого воздуха и не успеваю глотнуть еще. Просто не позволяет мне этого. Это можно было бы назвать поцелуем… если бы не так зло, то и дело кусая, вовсе не нежно стискивая зубами мою губу. – Эй! Пихаю его в грудь, разрывая контакт, но он не отпускает, позволяет только немного отстраниться, чтобы хоть как-то подышать, и щурится. Недобро, холодно, и мои колени предательски подламываются от этого взгляда. В этом весь Жнецов. Никуда без своих идиотских игр. – Ты вел себя как придурок, а это значит, что теперь у тебя нет права ни на какие «эй!». Поэтому сейчас заткнешься и побудешь послушным мальчиком хотя бы те жалкие пару минут, что у нас есть. Наступает, оттесняя назад, и холодный бок стиральной машинки упирается в мою поясницу. Глаза невольно расширяются. Теперь понимаю. Слишком хорошо, пожалуй, даже. Сердце в груди заходится, когда сталкиваемся взглядами снова. Прямо в зрачки, а после, моргнув, уже на губы… на мои закушенные, уже припухшие, отвыкшие от того, что их кто-то целует, да еще и так яростно, губы. Продолжает пялиться на них, даже когда склоняется пониже, и прижимается своим лбом к моему. Ближе уже некуда. Кажется, даже лезвие ножа при всем желании между нами не просунуть. А вода все шумит. Глушит все посторонние звуки, усиливает ощущение близости. Залипает так еще полминуты, а после, ухмыльнувшись, подхватывает меня под бедра и, приподняв, усаживает на стиралку. Сглатываю. – У нас нет на это времени. – Попытка слабая, бессмысленная. Хотя бы потому, что я соскучился настолько, что каждое чертово прикосновение отдается где-то за позвоночником. Ладони сами ложатся на его голые плечи, теребят лямки светлой майки и сжимают их, наматывая на пальцы. – Конечно нет, – согласно кивает, поглаживая мои бок и колени. – Ты же пошел просто помыть руки. – А как же твоя толстовка? – напоминаю, выдыхая в горячие влажные губы прямо напротив своих. – Такое пятно просто так не замыть. – Верно. – Его блядский рот от уха до уха трескается, придавая сходство с чертовым Джокером, и больше ни секунды не медлит. Стискивает мою футболку в кулаке, на себя тащит, близко-близко друг к другу, второй рукой поперек торса обвивает, и я тут же коленками стискиваю его бока. Дыхание тяжелое, воздух вокруг сгущается тоже, скорее концентрированным паром становится. Горячим и мутным. Плевать. Наконец верю: со мной. Вернулся. Мой. И поцелуи теперь вовсе не поцелуями выходят. Кажется, сейчас часть лица отожрет и даже не подавится. Потому что мало. Ему. Мне. Обоим. Чьи-то приглушенные шаги слышатся, деликатно костяшками по двери этот кто-то проходится, и Жнецов, первым очнувшийся, перегибается в сторону ванны, закручивая вентили крана. Снежка. Неловко покашливает в кулак, привлекая к себе внимание, и, убедившись, что вода больше не шумит, осторожно заговаривает: – Эй, Влад. Он тебя не утопил? Мама начинает переживать. Отчего-то на идиотское хихиканье пробивает, и я глушу его, лицом уткнувшись в теплую шею напротив. Целую ее украдкой пару раз. Порыв невнятной нежности, или как это еще назвать? Не знаю. Все еще обнимает меня, оборачиваясь к двери, и с оттенком усмешки в голосе, очень в такой своей жнецовской манере отвечает: – Можешь быть спокойна, милая. Отступает и, дождавшись, когда я спрыгну на пол, отпирает дверь. Снежка тут же дергает за ручку и осматривает нас обоих с совершенно зверским выражением лица. Кривится и одними губами беззвучно посылает обоих в какие-то неведомые ебеня. Уходит, а Жнецов задерживается еще на секунду. Задерживается для того, чтобы шепнуть мне на ухо, что Снежана собирается свалить на ночь к своей обожаемой Ленке, а маме и вовсе скоро в ночную смену. Ответить бы что на это, да только лицо в идиотской счастливой улыбке косит. Это, наверное, уже все – клиника. Не лечится. А Влад наблюдает, прищурившись, и, прежде чем выйти, ловко пригибается, подхватывает с пола грязную кофту и кидает ее в меня. Ловлю автоматически, не задумываясь, и с удивлением пялюсь на оказавшуюся в руках шмотку. – Давай, поработай ручками, хозяюшка. Выходит до того, как я, задохнувшийся от возмущения, могу выдавить что-то в ответ. Оборачиваюсь и ладонью провожу по запотевшему стеклу. Раскрасневшийся, растрепанный, словно вот-вот приступом неведомой хрени ебанет. Смотрю и никак не могу поверить. В то, что все-таки вместе. Все-таки тоже скучал. И правда, наверное, любит. Робко улыбаюсь собственному отражению и качаю головой, отводя взгляд. Вот же… полудурок.